Марк угасал.

Его большие, теперь совершенно синие глаза застилались дымкой, теряли свое живое выражение, а дыхание делалось учащеннее и слабее.

Мир видимых предметов переставал существовать для него. Он едва их различал. Он уходил из этого мира, уходил от меня.

И я чувствовал свое бессилие остановить дорогую жизнь, удержать ее при себе, отвоевать у смерти.

Острое сознание невозместимости потери вырисовывалось яснее, и я следил за каждым шевелением любимого лица, и бешеная злоба поднималась во мне. Злоба против слепого и жестокого случая, против ужаса насилия, так беспощадно издававшегося над людьми.

Кто смеет? Кто смеет?

— Марк, Марк! — умолял я отходящего ребенка. — Не умирай, не уходи...

Но глаза его уже слабо двигались. Как мне показалось, они одно мгновение остановились на мне, и потом... совсем остановились.

— Марк! Марк! — закричал я в исступлении, думая хоть на минуту остановить страшную развязку, смутить торжество смерти.

Мой зов остался без отклика.

Марка уже не было. Труп лежал на руках Елены.