Марк лежал на своей постели в нашем старом домике, в поселке.

Его лицо было бледно. Он едва отвечал на вопросы, которые ему задавали.

Около него сидела Елена. Материнское чувство пробудилось в ней при виде больного сына — страстное и нежное — и одухотворило этот мелкий и опошлившийся образ торговки.

Едва удерживая слезы, давала она Марку воду, уговаривала принимать средства, предписанные доктором, хотя надежда на помощь их была слабая.

Да и Марк не хотел ничего пить, он с раздражением отклонял от себя предлагаемые снадобья. Он искал покоя.

Пришел врач и новым осмотром опять грубо и безжалостно нарушил этот покой. Покой приближающейся смерти.

Смерти? Смерти?

Да. Смерти.

Она наступала, она прокрадывалась к нам в дом — черная и отталкивающая — предательски сторожила дыхание моего бедного мальчика...

Но я не знал этого, не чувствовал. До последней минуты я думал, что Марк поправится, не умрет.

Врач обманывал меня и Елену.

Нас обманывали окружающие, приходившие навещать Елену и за несколько времени до страшного конца ясно различавшие печать смерти на его лице.

И только мы — мать и отец — не видели ничего.

Я склонился над ним и осторожно дотронулся губами до его рта. И тихим, едва осязаемым поцелуем ответил мне Марк.

— Он поцеловал меня! Он все чувствует! — сказал я Елене.

И она с радостью в голосе проговорила:

— Он будет здоров. Это он после дороги так ослабел. Понемногу силы вернутся.

А силы падали.