Иногда, отрываясь от своей одинокой созерцательной работы, беспрестанной работы мысли, я разделял с Марком его прогулку. И для Марка, и для меня эти часы, проводимые вдвоем, среди пустыни где нибудь у отдаленного ручейка, под деревом, у большого камня или заброшенной пещеры — составляли праздник, милый и веселый.

Чистый, прозрачно чистый воздух, приветливое солнце, радостная песня редко, случайно пролетающей птицы, и тишина кругом, немая, таинственная тишина...

Мы оба чувствовали благодатную ласку природы. Она одинаково бодрила нас, пробуждала в нас чувство беспредельной любви к окружающему миру и ко всему живущему в нем.

Марк понимал меня и я понимал Марка.

Разница возрастов сглаживалась, уничтожалась. Братья-сверстники шли рука об руку по светлому жизненному пути.

Жить! Жить!

Никакой тени сомнения!

Мы любили жизнь, как обаятельную радость, как тонкую гармонию облагороженного чувства и здоровой красоты.

И друг друга мы любили нежно, беззаветно. Мы составлили одно нераздельное целое. В нас жила одна душа, одно отражение всесветной радости объединяло нас.

— А ты знаешь, почему сегодня так ярко светит солнце? — обращался ко мне Марк с одним из своих бесконечных вопросов.

И у меня был готов ответ. Я знал, отчего солнце светило так ярко, я сам только что думал об этом.

— Оно светит для всего окружающего, для нас с тобой, чтобы мы сильнее могли радоваться его свету и жизни, — отвечал я.

А то я, отдавшись обаянию разлитых кругом красок, тепла и запахов, останавливался в восторге и спрашивал его.

— Ты понимаешь это? Ты чувствуешь?

Он внимательно смотрел своими большими, выразительными глазами, опушенными длинными ресницами, и сосредоточенно говорил:

— Да.