В пустыне было прекрасно.

Я ушел в непосредственное восприятие света, сливался с природой, думал, пел, любил и мозгом, и чувством переживал богатую, разнообразную и новую жизнь.

И только мысль о Марке, время от времени,— сначала чуть заметная и крадущаяся, как тать, потом более шумная и яркая и, наконец, несносная, неотступная, смущала мой покой.

Привязанность к ребенку оказывалась слишком сильна, его отсутствие болезненно заметно.

Где он? Что делает? Думает ли обо мне?

Эти вопросы нетерпеливо врывались в мой обособленный духовный мир, нарушали его стройность, отвлекали мою мысль, направляя ее возвышенные искания вечного в другую сторону...

Неужели — новое искушение?

Какой вздор!

Разве нельзя просто чувствовать и любить вне всяких пут и предначертаний? Каждый, самый ординарный человек, каждый зверь любит. Чем же я хуже?

И разве привязанность к другому существу — к сыну, другу, женщине — не освещена тем же огнем каким одухотворяется высшее сродство с истиной? И я не имею права?

Да. Нет... Да...