Но и в уединенное жилище, время от времени, начали проникать любопытные взоры жителей поселка. Назойливые люди, соболезнующие бездельники, дети сплетни и праздности не могли помириться с тем, что возле них живет человек, открыто избегающий их общества. Живет по-своему, собственными им самим созданными интересами, не касаясь мелкой сутолоки грязного жизненного базара, не желая входить в нее, близко познавший человечество, охладевший к нему и презирающий его.

К нам сначала изредка, робко стали приходить более близкие соседи. Затем их примеру последовали и дальние.

Приходили и сидели подолгу. Осуждали простоту нашего дома. Надоедали мне советами жениться, заняться торговлей или каким-нибудь другим делом. Грубыми шутками пачкали святость моего уединения, поносили мои верования. Они наступали на меня сильной, сплошной ратью, давили меня грузной тяжестью серых масс, пользуясь тем, что я не имел смелости открыто сказать им: — уходите вон из моего жилища, раз вы не можете возвыситься до его обитателя. — Но и это едва ли помогло бы.

Наши милые одинокие вечера с Марком были отравлены, и я серьезно начал думать об удалении в пустыню.

К тому же тесные формы поселка — убогие и однообразные, его затхлый воздух, скупое солнце днем и жалкие вечерние огоньки, с такой томительной неизменной точностью загоравшиеся в обывательских окошках, как только начинало темнеть, — олицетворение будней и шаблона, символ существования рабов — опостылели мне, стесняли меня.

Я жаждал пространств, широких, огромных. Я тосковал по бесконечному...