Он был мой.

И не только физическое сходство влекло меня к нему — я любил в нем отзвук моей души, отражение моего внутреннего мира.

Жить у Виталия оказывалось невозможным. Назойливые гости трактира, да и гостиницы не давали мне покоя.

Если я не выходил к ним, то более наглые из них сами находили меня в доме и требовали, чтобы я рассказывал им о своем странствовании.

И когда я молчал, они бывали недовольны и грубо оскорбляли меня, называли нищим, гордецом, глупцом и безумцем. Когда же я начинал говорить, они не понимали моей речи и пошло смеялись там, где следовало скорбеть, и, напротив, плакали и со слезами сочувствовали тому, что было достойно насмешки и порицания. И хотя их ослиные копыта не способны были причинить мне боли, но беспокойство от них я постоянно чувствовал.

А более тихие хотя и стеснялись идти ко мне, но не менее нахалов интересовались мною. Мелкое самолюбие и утиное самодовольство мешали им только открыто признаться в своем ничтожестве.

Они сидели в трактире, но сквозь стены я чувствовал на себе их тупые взгляды, обращенные на меня со снисходительным презрением, с сознанием своей недосягаемой жизненной мудрости.

В старом домике, оставшемся мне после матери, я устроил комнатку почище и поудобнее, кое-где подпер потолок и починил стены и в ней поместился с Марком.

Днем я работал, а вечером мы вдвоем вели бесконечные беседы. Не было вопроса, которым бы не интересовался любознательный ум ребенка, предмета, на котором бы долго и сосредоточенно не останавливалось его внимание. И расспрашивал он жадно и страстно не только о том, что находилось около него, было в поле его зрения — его богатая нервная натура тонким чутьем отгадывала далекие, неведомые ему миры, и маленький человек пытался мысленно проникнуть в них, соприкоснуться с их таинственными, манящими неизвестностью формами, узнать их хотя бы из рассказов. И я рассказывал, что мог.

Новые горизонты открывались детскому мышлению и большие выпуклые глаза пытливо и настойчиво останавливались на мне, отражая чистую, глубокую мысль, желание больше узнать, дальше проникнуть в суть вещей.

К концу вечера маленькая головка утомлялась. Веки медленно опускались, а губы шептали новые, только что узнанные слова и смыкались для благодарного поцелуя, нежного и горячего, отцу-учителю.