Во сне передо мною вставала действительность.

Из далекого тумана все яснее и яснее выступал чарующий образ любимой девушки. Темные кудри падали на ее круглые девственные плечи. Милое лицо сияло красотой и любовью.

Она любила меня.

Чудная, дорогая, бесконечно прекрасная — она любила меня всею силой первой молодой любви, до обожания, до самозабвения.

Какие ночи проводили мы с ней, в нашем маленьком саду, под развесистой, обмазанной известью, яблоней, светившейся своей белизной в черном сумраке южной ночи!

Елена... Лена... Какими ласками ты меня осыпала! Какими жгучими поцелуями! Как были хороши твои страстные, подернутые блестящей дымкой глаза! Как чудно пахло твое свежее молодое тело!

Я видел счастие.

Но, в самую светлую минуту наслаждения, это счастие показалось мне постыдным, не достойным избранника.

Мы не имели права наслаждаться любовью, когда под гнетом человеческой ненависти, кругом нас, в каждом поселке, в каждом городе задыхались и гибли тысячи нам подобных...

Я звал ее с собой на путь отречения и братской любви, но она не понимала меня. Сначала она думала, что я шучу, а потом, когда убедилась, что моя речь была искренна и дело шло рука об руку со словом, она залилась горькими, неутешными слезами.

Она плакала над своим обманутым чувством, над погибшей невинностью, над девичьим позором, которому предавала особенно большое значение. Она плакала над моим безумием!..

И во сне, точно тогда, на яву, звучали в ушах моих ее отчаянные рыдания; я слышал бесцельные мольбы, видел перед собою скорбное, заплаканное и все же прекрасное лицо девушки.

И, как тогда, боль, глухая, страшная боль, сжала мое сердце. Холодный пот выступил у меня на висках и... я проснулся.