Ночь. Беспросветная ночь!

Я не могу больше. Мне тяжело. Я слабею.

Сон смежает мои усталые веки.

Серый, высохший мох, усеянный колючими еловыми иглами, служит мне ложем. Камень — подушкой.

Мне снится далекая родина. Снится наш старый уютный домик, окруженный пирамидальными тополями, к протяжному шуму которых я прислушивался всегда с такой любовью.

Мать снится мне. Старая, глухая мать — жалкая и беспомощная, с ласковым морщинистым лицом. Слышится ее горький вопль — мучительный, раздирающий крик прощания, когда, перед моим уходом, она в последний раз поцеловала меня.

Как умоляла она меня не оставлять ее! Какими слезами обливалась несчастная женщина!

И я уже склонялся на ее просьбы. Я готов был остаться...

Но высшая воля неудержимо звала меня за собой. Она не знала жалости и пощады. Она окутала мое размягченное сердце ледяной корой. И, во имя фантастической мировой любви, я отверг реальную, хотя и личную любовь матери.

Я назвал ее любовь чувством самки к своему детенышу, а ее бессильный страх — больной и слабой старухи, брошенной на произвол судьбы родным сыном, — эгоизмом.

И она не прокляла меня. Она со слезами поцеловала и благословила меня священным знаменем, в которое искренно верила...