А весна между тем наступила.

Немногие из моих друзей, оставшиеся еще верными мне, приносили из города грустные новости.

В городском собрании дело дошло чуть-чуть что не до побоища. Спорящие стороны насилу удалось разнять.

Пора было приниматься за полевые работы, доходами с которых, отчасти, существовал город. Некоторые представители народа требовали, чтобы, согласно принятому всеми гражданами новому общественному строю, на работу выходили все жители города, по очереди, без различия каст и происхождения. — Вы же сами,— говорили они, обращаясь к бывшим богачам, — приняли учение мудрого пришельца, — как меня называли,—  о равенстве людей.

Но аристократы и ученые слышать не хотели о полевой работе в грязи и холоде, да и вообще о какой-либо работе. Особенно волновались их изнеженные жены и дочери.

Они начали оспаривать доводы людей из народа, а меня иначе не называли, как шутом и нахалом, достойным только быть брошенным в помойную яму.

Самые крупные из богачей, как Дарий и Александр, первые привезшие свои сокровища на городскую площадь, потребовали выдачи их обратно.

Они прислали на площадь своих лошадей и повозки.

Но народ прогнал возчиков с громкими криками:

— Не дадим, это общее достояние!

И когда богачи и их бывшие сатрапы, которым невыгодно было новое положение вещей, силой захотели взять свои сокровища — на площади произошла свалка.

— Если они берут, — кричали бедные граждане, — так и мы будем тащить!

Стража была опрокинута и начался грабеж.