Это было ужасно... Чаша переполнилась до краев, и вино бешеной струей падало вниз, на землю.

Тот самый народ, который несколько времени тому назад видел во мне пророка, духовного вождя, чуть-чуть не боготворил меня — бросал мне теперь в лицо обвинение, как матереотступнику и соблазнителю.

Но для кого же оставил я свою мать и невесту, как не для этих, совершенно чуждых мне по рождению, людей?

Измученный, усталый, я совершил длинный, невыносимый путь, чтобы прийти к ним и дать им счастие.

И они?..

О, неблагодарные, неблагодарные! Звери, лесные звери, которых я наблюдал по дороге сюда, лучше и признательнее вас!..

Или в самом деле, приобщившись однажды греху, я уже недостоин быть пророком своего совершенного божества?

Но в таком случае — обращался я с упреком к той высшей воле, которая руководила до сих пор всеми моими действиями и перед которой я преклонялся — зачем избрала ты меня своим орудием? Зачем вырвала из привычной родной обстановки, где я потихоньку, подобно многим другим, скоротал бы свою жизнь?

Подобно другим, я бы работал и собирал деньги, любил бы жену и плодил бы детей, видя в этих скромных занятиях все назначение человека.

Зачем же было отравлять мою молодую довольную жизнь призраком какого-то иного, чуждого мне существования? Существования избранных, высших, нищего и неприглядного по внешности, но прекрасного и соблазнительного по своему внутреннему содержанию?

Этот призрак неустанно звал меня за собой. Он привел меня сюда, чтобы ценой собственного счастия купить счастие десятков тысяч незнакомых мне людей.

И вот оно куплено. Людям — больным духом и телом — возвращается здоровье; заключенным — свобода. Враги открывают друг другу объятия. Богатые раздают свои сокровища нищим.

Царство равенства и духовной свободы, царство божие восстановлено на земле...

И вдруг, в это время находятся несколько безумцев, которые предлагают мне превратить мое совершенное создание в черную первобытную массу, искусную картину — в грубый лубок!

И народ на их стороне... Рабы соскучились по кнуту и из меня хотят сделать заплечного мастера.

Как палач я могу властвовать, как проповедник, как любящий брат и утешитель — я должен подвергнуться поруганию и проклятию.

Или ты обмануло меня, мое божество?

Ты избрало меня и привлекло сюда для служения ничтожным целям власти и роскоши?

Ты рассчитывало на мои человеческие слабости, а когда я остался тверд, когда я стал выше соблазна — ты бросило меня на собственное попечение?

Или, может быть, вся прелесть твоя — фольговая паутина? Ничто? Только идея, красивая и привлекательная для глаз, но совершенно неприменимая к жизни?

В таком случае, зачем же, зачем именно меня ты избрала мишенью своей лжи?

Я не хочу быть жалким скоморохом, и если в самом деле нельзя изменить строя человеческой жизни, этой жизни обмана, грязи, насилия и жадности, то лучше я уйду отсюда.

И как символ ужаса, я увидел ползущего мимо моего окна человека.

Он полз, а не шел, потому что обе ноги были у него отняты выше колен.

— Вероятно, какой нибудь пришелец, — подумал я.

Но, взглянув ему в лицо, узнал мастерового Никандра, которого излечил в больнице в первый день своего прихода в город.

Я не знал, что говорить от изумления, а он, лишь только увидел меня в окне, оскалил зубы и — о ужас! Какой отчаянной злобой, какой ненавистью ко мне загорелось его лицо!

Он прокричал мне какое-то проклятие и, грозя кулаком, пополз дальше.

В этот вечер, да и в последующие я не пошел учить в город.