Щелкунчик ударил в ладоши, и тут Розовое озеро заволновалось, заплескалось, и Мари увидела, как в их сторону скользит по воде сверкающая бриллиантами раковина-карета, влекомая двумя дельфинами с золотой кожей. На берег спрыгнули двенадцать арапчат в набедренных повязках из перьев колибри, подхватили Мари и бережно перенесли ее в карету. Туда же усадили и Щелкунчика и тотчас отчалили от берега.

Ах, как сладко было мчаться по волнам, источающим розовый аромат. Златокожие дельфины поднимали головы и испускали из ноздрей фонтаны лучистых кристаллов, а те, падая сверкающей дугой, издавали серебряный звон:

Кто приехал к нам из леса?

Принцесса!

Комарики, бим-бом,

Золотые рыбки, сим-сим,

Лебеди, биль-биль,

Птички, тир-лиль,

Волны, струитесь,

Пойте, звените,

Люди, глядите,

К нам едет принцесса!

А двенадцать арапчат на запятках кареты-раковины, не замечая пения хрустальных фонтанчиков, шумно хлопали пальмовыми опахалами и отбивали чечетку босыми ногами:

Тра-та-та,

Сюда, сюда!

Трики-трак,

Рыбки, бряк,

Дельфины, шмяк,

Дуй, карета,

То и это,

Плямс!

– Ну и шумные эти арапчата, – забеспокоился Щелкунчик. – Взбаламутят мне озеро!

Но Мари не обращала на них внимания, завороженно глядя в розовую воду, где из каждой волны ей навстречу улыбалось девичье лицо.

– Ах, вы только посмотрите, милый господин Дроссельмайер! – не выдержала она. – Там же принцесса Пирлипат, видите, она улыбается мне!

Но Щелкунчик почти жалобно вздохнул:

– О, любезная мадмуазель Штальбаум, это не Пирлипат, это ваше собственное милое отражение улыбается вам из воды.

Мари в смущении отвела глаза. Но тут двенадцать арапчат подняли ее из кареты-раковины и перенесли на берег. Тут росли чудесные деревья, не хуже, чем в Рождественском лесу. Так же все лучилось и сверкало, и благоуханные плоды причудливой раскраски росли на ветках.

– Это Конфитюровая роща, – сказал Щелкунчик, – а за ней столица.

Ах, что за вид им открылся! Не знаю, с чего и начать, дети, как описать вам все великолепие этого города. Не только стены, башни и дворцы, но даже простые дома нисколько не походили на привычные земные строения. Вместо крыш тут были плетеные короны или венки, вместо оград гирлянды. Когда они входили в городские ворота, построенные будто из пирожных с цукатами, солдаты взяли на караул, а навстречу Щелкунчику бросился какой-то важный господин в парчовом халате со словами:

– Милости просим, бесценный принц, добро пожаловать в Конфетбург!

Мари удивилась, что юного Дроссельмайера назвали принцем. Но тут до нее донеслись шумный говор, топот, ликование и смех, и она спросила у Щелкунчика, что это.

– О, милая мадмуазель Штальбаум, – отвечал Щелкунчик, – ничего особенного, Конфетбург веселый, шумный город, тут всегда так.

Они успели сделать всего несколько шагов и очутились на большой нарядной площади. Все здания вокруг были ажурной сахарной работы, галереи громоздились в несколько ярусов, посередине высился, как обелиск, засахаренный эклер, а вокруг били лимонадные фонтаны. По краю чаши скапливался крем, который можно было отчерпывать ложкой.

Но всего милее были люди – они топились тысячами, смеясь и распевая песни. Кого тут только не было – армяне и греки, евреи и тирольцы, офицеры и солдаты, пастухи, священники и шуты, одним словом, люди как люди, каких и на земле полно.

В одном месте столпились ротозеи – там проносили в паланкине Великого Могола в сопровождении девяноста трех сановников и семисот рабов. Но так получилось, что в другом углу собрались рыбаки на свой праздник – человек пятьсот, а тут как раз турецкий паша решил устроить на площади марш трех тысяч янычар, но поперек их пути уже разворачивалось шествие праздника жертвоприношений с бубнами и пением: «Восславим могучее солнце!»

Вот это получилась давка! Чуть не свалили эклер.

Какой-то рыбак в кутерьме сшиб голову брамину, какой-то шут чуть не переехал Великого Могола. Вопли становились все громче, началась драка, и тут человечек в парчовом халате, который в воротах назвал Щелкунчика принцем, взобрался на эклер, трижды ударил в большой колокол и зычно крикнул:

– Кондитер! Кондитер! Кондитер!

Тотчас шум утих, все успокоились и привели себя в порядок. Запутанные шествия распутались, Великого Могола отряхнули, а брамину водрузили на место сбитую голову – и снова воцарилось прежнее веселье.

– Объясните мне про Кондитера, господин Дроссельмайер! – попросила Мари.

– Ах, милая мадмуазель Штальбаум, – ответил Щелкунчик, – кондитером здесь называют некую неведомую, но страшную силу, имеющую над человеком полную власть. Люди так боятся этой роковой силы, что одним напоминанием о ней можно успокоить любую давку, как это сделал только что господин бургомистр. И тогда каждый думает уже не о земном, не о шишках и синяках, а о своем ничтожестве.

Мари не смогла сдержать удивленного восклицания, когда они остановились перед ярко освещенным замком со множеством башен. Стены были украшены цветами, а купол звездами.

– Вот и Марципановый замок, – сказал Щелкунчик.

Мари стояла как завороженная, но все же от нее не ускользнуло, что у одной башни не хватало крыши, которую как раз собирались восстановить маленькие человечки на строительных лесах из палочек корицы.

Щелкунчик опередил ее вопрос:

– Недавно замок чуть не подвергся опустошению. Великий Лакомка откусил крышу и уже принялся было за башню, но жители города отвели ему в качестве выкупа целый квартал в другом месте, лишь бы он оставил замок в покое.

Тут послышалась музыка, ворота замка распахнулись, и появились двенадцать маленьких пажей с зажженными факелами. За ними вышли четыре дамы ростом с куклу Кларочку – такие нарядные, что Мари ни минуты не сомневалась, что перед нею прирожденные принцессы. Они бросились обнимать Щелкунчика, радостно приговаривая:

– О принц! Наш милый братец!

Щелкунчик был растроган до слез, потом взял Мари за руку и подвел к сестрам:

– А это мадемуазель Штальбаум, дочь одного достойнейшего медицинского советника, спасительница моей жизни. Не брось она вовремя туфельку, не раздобудь она мне саблю одного отставного полковника, лежать бы мне в могиле, погибшему от зубов проклятого мышиного короля. О, эта мадмуазель Штальбаум! Разве может с ней сравниться Пирлипат, хотя она и прирожденная принцесса, по красоте, доброте и прочим достоинствам? Нет, я уверен, нет!

Дамы в один голос воскликнули:

– Нет! – И бросились обнимать Мари: – О благородная спасительница нашего брата, великолепная мадмуазель Штальбаум!

И дамы увлекли Мари и Щелкунчика в замок, в искрящийся алмазами зал, обставленный изящной мебелью, усадили их и сказали, что сами приготовят обед. Тут же они достали фарфоровую посуду, золотые и серебряные столовые приборы, разложили фрукты и сладости, каких Мари еще никогда не видела, и принялись выжимать из фруктов сок, толочь коренья, тереть миндаль – одним словом, хозяйничать. Мари сразу поняла, какие они мастерицы, ей захотелось и самой показать, на что она способна. Самая красивая из сестер Щелкунчика, словно разгадав тайное желание Мари, протянула ей маленькую ступку:

– О, милая подруга, верная спасительница нашего брата, истолки в порошок немного сахара!

Мари принялась за дело, а Щелкунчик тем временем рассказывал сестрам про свою битву с войском мышиного короля, как из-за трусости гусар он едва не потерпел поражение и как Мари пришлось принести в жертву многих ее подданных.

Слова его звучали все глуше, звук ступки тоже будто отдалялся, потом все окуталось серебряной дымкой, и в ней потонули принцессы, пажи, Щелкунчик, да и она сама, осталось лишь чудесное пение, словно замиравшее вдали. А Мари на мягких волнах поднималась все выше и выше – все выше и выше…