– Я услышал достаточно, – сказал Савицкий. – Продолжим утром.

Он посмотрел на часы.

– Спите. Завтра вам понадобится ясная голова. Надеюсь, вы понимаете, что никто не покинет замок. И ночью вам запрещено выходить из комнат. Если что-то экстренное, звоните Яромиру Петровичу. И без самодеятельности.

Запрет Савицкого повис в воздухе, но ночь в замке всегда жила по своим правилам. Эва долго лежала без сна, слушая, как старые стены дышат темнотой. Федор прав, этот замок сразу узнал ее. Как и она его. Память об этих коридорах пряталась где-то глубоко в подсознании и много раз пугала ее в детстве. Только боялась она не льва. Это был трепещущий страх перед жизнью. Перед тем, что однажды придется выбирать самой, и больше не будет на кого переложить решение. Ни на отца, ни на маму, ни на Мари, ни на Арно, ни даже на Мирона. Она всегда боялась жить по своим правилам.

Где-то в глубине замка ей почудились звуки музыки. Услышать орган в этой комнате было невозможно, но она его слышала. Эва перевела взгляд на Галину и убедилась, что женщина спит. Вечером к ним заходили Арно с Леонидом Феофановичем, но обе почти в один голос заявили, что следователь запретил выходить из комнат и пускать в них кого-то тоже будет против правил.

Эва осторожно села на кровати и несколько секунд просто прислушивалась. Замок спал тяжело и глубоко, как живое существо. Галина на соседней кровати дышала ровно, отвернувшись к стене. Эва встала, накинула свитер и, стараясь не шуметь, приоткрыла дверь. Коридор встретил ее холодом и тишиной. Органа здесь не было слышно. Эва кинула взгляд на опечатанную комнату, в которой умер Виктор Карлович, и представила, как такой же ночью кто-то крался по этому коридору, стараясь не выдать себя. С решением, которое уже было принято. Почему его убили? Ответ был где-то здесь. В этом замке. И, возможно, в тех шкатулках, которые она узнала сразу.

Эва шла медленно, не отвлекаясь на внезапные мысли и ничего больше не страшась. В коридоре у портрета Алисии она остановилась. Эта картина будоражила ее с самого начала. Ей казалось, что женщина чем-то похожа на нее саму и ее “Алисия” всегда отзывалась на тяжелые мысли, молчаливо соглашаясь с Эвой.

В этот раз она смотрела иначе, и вдруг стало очевидно, что портрет больше не напоминал Эву и не откликался. В нарисованной женщине было много спрятанной силы и молчания. Но еще в ней была покорность. Эта мысль стала неприятна. Эва резко отвернулась и быстро пошла по знакомым коридорам под нарастающие звуки органа.

Он снова играл этой ночью. Также, как и она, он нарушил все запреты, чтобы играть ночью в зале. У них у каждого была своя причина для этого. Эва приостановилась и приникла спиной к грубоватой каменной стене. Музыка звучала как вопрос, на который ей предстояло ответить самой. Она постояла еще мгновение, запоминая этот звук и позволяя наполнить ее чем-то новым. А потом развернулась и пошла в сторону камня с расплывшимся бурым пятном. Кровь служанки. Эва остановилась перед ним.

Камень был холодным, шероховатым, он хранил в себе память о тысячах прикосновений и должен был окутывать ужасом пришедших. Напоминать о диких нравах, царивших в замке сто лет назад, о смерти девушки, которая осмелилась открыть сердце последнему Амброжевскому. Эва медленно опустилась рядом и бережно положила ладонь на темное, выцветшее от времени пятно. Когда-то здесь, возможно, сидела другая женщина. Возможно, она действительно погибла, как рассказывает местная легенда. Но сердцем Эва уже знала ответ: этот замок был и ее личной историей. Она вдруг ясно почувствовала: это не место чужой боли. Это место выбора.

Ей больше не нужно было оправдываться. Не нужно было спрашивать разрешения. Она имела право быть здесь. Сидеть. Касаться. Помнить. Как часть этого места и тех, кто был здесь до нее. Рука потянулась к кулону со львом. Она сняла его с шеи и, раскрыв, положила на камень. В неровном свете коридорных бра, блеснули разным цветом глаза золотого льва. Мысли сложились сами, без усилия, как будто кто-то давно хранил их для нее и просто не разрешал узнать до времени.

Служанка Алена могла однажды, сидя здесь, так же, как и она, принять решение, которое изменило судьбу нескольких поколений. Алена могла погибнуть в лапах хищника. Но что, если она выбрала свой путь? И нашла смелость уйти из замка, чтобы начать новую жизнь в новом месте?

Обрывки из детства стали сами собой всплывать в голове.

– Эва, в нашей семье все женщины знают русский с самого детства. – Но почему, мама? – Девочка моя, к чему эти вопросы? В семье есть традиция и этого достаточно. У кого-то принято учить итальянский, у кого-то английский… Но твоя прабабушка Элен восхищалась русской культурой и знала язык с детства.

Эва улыбнулась детским воспоминаниям:

– Мама, но я не хочу идти на занятия к мадам Тюссен.

– Зато ты хочешь быть одной из нас. Женщины нашей семьи превозмогают превратности судьбы.

В студенческие годы она уже читала Толстого и Достоевского в оригинале, объясняла в театре института особенности Чеховских рассказов и не пропускала премьер русских театров. Эта культура вошла в ее жизнь легко и просто, словно всегда была частью ее самой. А однажды она попала на гастроли Большого театра из Минска.

Сейчас Эва понимала, что принадлежала этому миру с самого начала. Не зная, что история ее семьи гораздо сложнее и запутаннее, чем она привыкла думать. Теперь Эва чувствовала, что ее корни уходят глубже любой культуры – в эту землю, где Восток и Запад всегда говорили на разных языках, но имели общую память. Ей не нужны были доказательства, она и так знала, что в ней течет кровь служанки, которая выбрала стать хозяйкой своей судьбы. А красивая история о том, как прабабушка Элен потеряла в Африке мужа и приплыла на корабле во Францию, будучи беременной… что ж это просто красивая история. Как и легенда о крови служанки, сохранившаяся в этом замке. Каждый защищает себя от боли, как может.

Эва больше не сомневалась, что прабабушка Элен или … Алена… она осторожно произнесла это имя шепотом и почувствовала как мороз пошел по коже… прабабушка Алена… Разве она бы стала носить кулон со львом и передавать его дальше, если бы лев был символом беды, а не ее спасения? Эва не знала как такое могло произойти, но чувствовала, что наконец нащупала хрупкую правду о себе и своей семье.

Она еще немного посидела у камня. Холод постепенно уходил из ладоней, словно камень принял ее прикосновение и больше не отталкивал. В этом было что-то неожиданно простое: не мистическое, не пугающее, а в чем-то даже бытовое. Как будто она наконец узнала этот замок также, как и он узнала ее.

Эва медленно встала и подняла кулон со львом. Теперь она знала, что сам по себе он не был ни злом, ни добром. Лев был символом силы, которой можно управлять.

Эва шла обратно по коридорам уверенно и впервые без страха и сомнений. Возле комнаты с органом она приостановилась, вновь погружаясь в низкие вибрирующие звуки. Музыка стала тише и сакральнее. Замок больше не казался враждебным. Он был сложным, тяжелым, полным слоев и при этом он впервые был абсолютно честным.

Возле двери она остановилась, прислушиваясь к себе и своему сердцу. Внутри не было ни восторга, ни страха, ни желания немедленно с кем-то поделиться. Было ощущение собранности и цельности. Как если бы что-то, расколотое на мелкие кусочки, наконец встало на свои места и собралось в красивую картину. Орган звучал низко, неровно и в его глухих, тянущихся нотах не было торжественности, только сосредоточенность и ожидание. Орган не играл. Он спрашивал. И Эва уже знала ответ.

Она остановилась в дверях зала и приоткрыла дверь. Свечи горели неровно, отбрасывая на стены дрожащие тени. Федор сидел спиной к ней. Она не видела, как его пальцы касаются клавиш клавиатур и переключают регистры, но слышала, что именно он вкладывает в музыку этой ночью. Мелодия рождалась здесь и сейчас. Это было новое звучание, не из памяти и не из прошлого. Эва подошла ближе.

– Ты никогда так не играл, – сказала она тихо. – И это не Амброжевский.

Она сделала паузу.

– Это ведь твоя музыка…

Федор не сразу обернулся. Музыка еще несколько секунд продолжала звучать, словно объединяя их двоих и связывая чем-то невидимым. Федор наконец убрал руки с клавиш.

– Я сам не знал, что так могу, – сказал он. Голос звучал в тишине огромного зала отчетливо и больше невозможно было ни за что прятаться.

– Оно как-то… само нахлынуло.

Он повернулся и их взгляды встретились. Эва чуть улыбнулась кончиками губ. В этом взгляде не было флирта, или уверенности, или обещания. В нем было гораздо больше. Это было узнавание и странное совпадение. Словно они только что впервые наконец увидели друг друга. И ей стало неловко из-за откровенности и тишины этого момента.

Эва быстро поправила волосы и коснулась клавиш сама.

– Здесь что-то не так звучит.

– Если ты намекаешь, что я фальшивлю, то ты ошибаешься, – рассмеялся Федор, разрушая интимность мгновения. – Но какая-то труба в органе и правда подгуживает, но пока не могу найти причину.

– Ты же профессионал? – улыбнулась Эва.

– Здесь более шести тысяч труб. Ты когда-нибудь была внутри органа? – Он внимательно посмотрел на нее и чуть прищурил глаза: – Поможешь найти гудящую трубу? А я тебе потом устрою персональную экскурсию среди труб и покажу, чем отличается звук деревянных от металлических.

Федор провел ладонью по дереву корпуса и вдруг нога его случайно задела клавишу ножной клавиатуры. Орган издал резкий протяжный крик.

– Почти как человеческий, – удивилась Эва.

– Да, все помнит, все знает, только рассказать ничего не может. – Он нажал клавишу на средней клавиатуре и, прежде чем она успела отдернуть руку, накрыл ее пальцы своими. Эва почувствовала, как от его прикосновения по коже побежали мурашки, и отвернулась, чтобы не выдать смятения вспыхнувшей краской на лице.

– Просто держи эту клавишу нажатой пока я не скажу “стоп”, а я буду искать трубу, которая дает такое гудение.

– Среди шести тысяч? Это же можно до утра искать!

– Я знаю в каком она регистре. Давно хотел заняться, но раньше у меня не было такой помощницы.

Он открыл небольшую дверь в корпусе органа и, улыбнувшись Эве одними кончиками губ, скрылся внутри старинного органа. Она осталась одна перед величественным инструментом и почувствовала себя снова совсем маленькой. Как он управляется сразу с тремя верхними клавиатурами, со всеми этими регистрами, с ножной клавиатурой? Как он может управлять этим всем одномоментно и позволять из этих точных почти инженерных движений выходить чудесной вдохновляющей или плачущей музыке?

– Скажи, если устанешь, – донеслось изнутри органа. Эва чуть сильнее нажала клавишу и заметила как побелела от напряжения фаланга пальца.

– Держу.

– Еще чуть-чуть, Эва.

– Я держу.

– Нашел! Нашел нужную трубу! С ней что-то не так…

– Что с ней?

– Не понимаю… Воздух идет с задержкой, вибрация ломается внутри. Что-то мешает, но не могу добраться туда.

– У меня затекла рука, могу поменять и держать другой?

– Наверное, уже можешь отпускать. Что-то застряло внутри. Иногда при реставрациях инструмента забывают внутри кусок тряпки. Оставляют ветошь чтобы заглушить трубу на время и забывают потом вытащить.

– Как хирурги во время операции?

– Вроде того.

– Если хочешь посмотреть орган изнутри, иди сюда.

Внутри инструмента было темно и тесно. Дерево пахло стариной и пылью. Молчали ряды металлических труб, не звучали огромные деревянные. Не издавали ни звука изящные небольшие трубки, умеющие имитировать звуки флейты или колокольчиков. Орган дышал собственной памятью и было ощущение чего-то вечного и живого.

Эва на мгновение замерла, давая глазам привыкнуть, и потом шагнула глубже. Федор стоял внутри, согнувшись среди труб. Его взгляд был сосредоточен, он пытался извлечь застрявший в большой деревянной трубе неизвестный предмет, мешавший ровному звучанию. Он подал Эве руку, помогая добраться в темноте к нужному месту и передал телефон с включенным фонариком:

– Посвети сюда.

Луч фонарика скользнул по рядам труб, выхватывая из темноты тусклый металл и теплое дерево. Свет дрогнул, Федор опустился на корточки и просунул руку внутрь трубы. Эва заметила как он нахмурился.

– Так не должно быть…

Лицо его было сосредоточено. Он пытался что-то вытащить, но неизвестный предмет был явно неправильной для органа конфигурации и никак не поддавался. Наконец, Федор достал что-то и встал рядом с Эвой. Скрученная, потемневшая от времени тетрадь с надписью "Станислав Амброжевский" выпала из салфетки с вышитыми цветами. Холод прошел у Эвы по спине. Они оба стояли на пороге раскрытия какой-то старой тайны.