Запертое лесами домотканое общество едва-едва дождалось субботы, чтобы приступить к наряжанию и репетициям острот. В гардеробных зашуршали шелковые голоса юбок, лент, чепцов, сорочек, галстуков и прочей необходимости. Конюшенные чистили и без того атласных коней, кое-кто вплетал в гривы полевые цветы или тесьму, девки замотались бегать взад-вперед с утюгами, щипцами и тазами, мамаши хлопотали с последними наставлениями, папаши прилаживались к графинчикам, дабы поднять настроение до нужной температуры.

Зинаида Евграфовна укатила загодя, ее потребовала к себе неугомонная Анфиса Гавриловна, чтобы ехать вместе, предварительно вооружась последними новостями. Марии Порфирьевне нездоровилось, оттого подругам предстояло обойтись без нее и без ее полезной наблюдательности. Посему Флоренцию предоставилась свобода в выборе платья и право добираться верхом. Оная вольность порадовала, равно как предчувствие, что нынче состоится знакомство с Ипатием Львовичем. На именины звана вся округа, этот случай как специально подстроен для его приметливого глаза.

Все время до полудня заняла одна Леокадия Севастьянна, вытеснив из головы и бестолкового Ваську Конопаса, и вредного капитан-исправника, и саму жуть. Натрудившись и напотевшись, Листратов зашел в предбанник, там ополоснулся, после перекусил и взбежал к себе. Через минуту из гардеробной послышалось веселое и удивленное посвистывание – им ознаменовалась находка подходящего случаю костюма. Не мудрствуя и пользуясь привилегиями художника, он выбрал потертую рыжую куртку из тосканских запасов и просторные нанковые панталоны, на голову нацепил неношеный (потому что не по размеру) берет из замши – подарок Зизи в прошлый приезд. С собой был прихвачен ранец, в нем альбом и рисовальные угли.

Послеобеденное небо тоже решило приодеться – запеленалось пушистыми непрозрачными облаками. Еремей уже оседлал Снежить, Флор вскочил в стремена, направился в недалекое и небогатое село Козырево.

Старый, заросший плющом и барбарисом дом Митрошиных едва проглядывался сквозь зеленую бахрому. Ветви огромных дубов – привратников у въезда в имение – скользили по крышам подъезжающих экипажей и грозили сорвать шляпы с конных. Все окрестное помещичество уже набилось в небольшую гостиную на празднование пятнадцатилетия юной барышни Елизаветы Ивановны. Внутри дома перемешались старье и роскошь: тут и там модные козетки, а на полу протертые половицы, обои перелицованы, зато на каминной полке начищенные до блеска серебряные канделябры. Праздник настаивался на еловых шишках, свисающих гирляндами с карнизов, натертых до блеска перильцах и самоварах, колготе дворовых и беспричинных повизгиваниях из детской. Везде пахло ванилью и кутерьмой, тощий ковер на полу мыкал горе, не имея сил впитать в себя шорканья и топотание. Вынутые из недр кринолины с благородным изяществом заслоняли собой щербины на деревянных, давно не подновляемых панелях, фраки взяли на абордаж буфетную, ленты собрались в один кружок, седые букли – в другой.

Хозяйка Амелия Иннокентьевна, полная улыбчивая дама, водила гостей по комнатам, показывала:

– Тут у нас детоньки, мы им вот и пианинко купили, и скрипочки. Учитель-то наш не придет, отбыл на крестины… Вот классная комнатка, а здесь детки музицируют.

Хоть именины и считались значительным поводом, мужчины заявились кто в чем. Георгий Кортнев – в рабочем сюртуке с заплатами на локтях, Алексей Колюга – в коричневом дорожном полукафтане. С последним Флоренций познакомился перед крыльцом, прежде не доводилось. Хозяин дома – румяный, соломенноволосый и громогласный Иван Палыч в тесной охотничьей куртке – всех приветствовал одинаково: «Гость в дом – радость в нем». Листратова он помнил мальчишкой в коротких, вечно изгвазданных красками штанцах, оттого не причастил дежурной присказкой, а распахнул широчайшие объятия:

– Как же ты, братец, возмужал, отъелся на заморских куличах! Все так же малюешь?

– Надеюсь, что не так же, а много лучше прежнего, – стеснительно потупился Флоренций.

– С Игнаткой моим драться больше не будешь? А то по детству вас и не разнять бывало.

– Нет, на кулачках – это не по моей части. Если будет на то позволение, я бы нарисовал вашу фамилию. На память. В такой светлый день… Потом юные господа вырастут, будут смотреть на себя малолетних и умиляться.

– Что ж, малюй. Только денег у меня не сыщется на твое баловство.

– Какие деньги! Красок нет, все простенько. Мне в радость.

К ним подбежал Игнат, как всегда непричесанный:

– Флорка, никак ты? Наконец-то, а то все недосуг тебе.

– Рад тебя встретить, так мало знакомых лиц, такой колорит здесь, – просиял Листратов, шагая навстречу. – Благодарствую, что помнишь меня. Ну, как провел эти годы? Кого лупил?

– Лоботрясничал на службе, пока не поистратился. Скоро обратно в полк. Пока же отбываю заслуженные вакансии. Вот, пожалуй, и весь сказ.

– Значит, совсем вырос, – с веселостью подытожил ваятель.

Барышни в отличие от господ прихорошились со всей свойственной им старательностью. Глафира Полунина розовела лицом в тон сатиновому платью, ее темные локоны блестели достойным количеством сахарной воды и помадки, на гладкой шее плела хитрую историю золотая ниточка с единственной – зато розовой – жемчужиной. Ее маман смотрела окрест испекшей пряник стряпухой, хвасталась, каким он вышел пригожим. Ифигения Сталповская и ее сестра Августа – дочери предводителя дворянства – соперничали в худобе. Одна совершенно по-щучьи обтянулась сизо-сиреневым атласом, вторая выбрала изысканные черные кружева на персиковом. Одежды прибыли из Парижа и резко выделялись своей высокородностью. Но красивее прочих девиц все же была Сашенька Елизарова в чудесном пестром жакетике поверх салатового платья без причуд. Гладкая прическа под крохотной шляпкой открывала юное личико, чистое, как июньское утро. Глаза веселились зелеными фонариками в тон наряда. Она вообще походила на само лето с его радостным мельканьем, щедростью красок, приветливостью.

Александра Семеновна под руку с братом обошли всех гостей, приблизились к Флоренцию, поздоровались. Он только собрался похвалить ее чудесную внешность, как Антон неожиданно повернулся и припустил со всех ног к вестибюлю. Сашенька осталась, у художника образовался случай рассыпаться комплиментами.

У входа же творилось интересное: туда сбежались кроме Антона Игнат Митрошин, приехавший погостить дылда Пляс, совсем юный Юленька Коростелев – сирота при Пелагее Романовне Полуниной – и даже предводительский сын Альберт Сталповский. За мужскими плечами и спинами не без труда угадывалась белокурая головка.

– Алевтина Васильна Колюга, барышня, – шепнула на ухо Сашенька.

– Благодарю. Сестрица Алексея Васильича?

– Совершенно верно.

Прибывшая прошла глубже в гостиную, и Листратову удалось ее разглядеть. В Алевтине Васильне все опасно приближалось к чрезмерности: огромные очи в непомерно глубоких глазницах, светлые до детской льняной белесости волосы, аккуратно заостренные скулы, безупречный профиль римской статуи. Вся она целиком представляла собой чистый бриллиант. Он вздохнул, Саша нахмурилась. Впрочем, она живо повлекла к белокурой королевне Флоренция, барышни нежно приобнялись. Сбоку образовался Антон, представил приятеля. Тот раскланялся, отрекомендовался и вдругорядь задвинулся в угол. Оттуда рассматривал, сравнивал. Нет, все же Александра Семеновна с ее живостью и теплыми тонами должна быть поставлена на первое место, а эта зимушка-зима, пожалуй, на второе.

Усевшись на стыке подоконника с буфетом, Листратов вознамерился-таки порисовать. Он разложил походный инструмент, усадил напротив окна виновницу торжества Елизавету Иванну и принялся делать наброски. Первый получился плохоньким, второй наметился получше, однако именинница недолго просидела спокойно и убежала на зов маменьки. Ее место занял меньшой братец, но тоже утек, проглотив первый леденец. Затея грозила обернуться провалом.

– Меня разве рисовать не будешь? – обиженно бросил на ходу Игнат.

– Тебя надеюсь скоро увидеть в Полынном, – отвечал Флоренций, не поднимая головы: ему удалось заполучить самую маленькую Митрошину – Тасеньку, очаровательную голубоглазость с пухлыми губками и щечками.

Самсон Тихонович Корсаков с сыном припозднились, едва они ступили на крыльцо, Игнат схватил Петра Самсоныча под уздцы, насел с карточными подробностями так, что не пробиться. Самого Флоренция закружили в разговорах Георгий Ферапонтович Корнев и его вдовая сестрица Анна. Первый кидался резкими суждениями, вторая умничала, чего в ней прежде не предполагалось. Глафира Полунина принялась неприкрыто кокетничать, Антон не отходил от Алевтины Колюги. Сашенька – от отца, а тот – от предводителя дворянства Игната Станиславовича Сталповского, господина столь обольстительного мудрыми речами, что его даже не портило искривленное левое плечо. Его супруга Адольфина Вильгельмовна, будучи самой беспримесной немкой, не вполне освоила искусство русского слова, поэтому иногда выражалась витиевато и невпопад. В остальном же она умно и дальновидно поддерживала мужа и стояла прочной дамбой на пути безудержного разгула уездных сплетен. Респектабельная внешность предводительницы располагала к уважительному отношению: седые пышные волосы искусно собраны в высокую замысловатую прическу, морщины на лице сложены в симметрию, уголки губ всегда опущены, будто на них давил груз разочарования за висящее в гостиной пустословие. Ее серые проницательные глазки охлаждали бесстрастностью и призывали на справедливый суд всякого, на кого падет их колючий взгляд.

Прочие лица были новыми: спесивыми или подобострастными, пренебрежительными или любопытными, почти не попадались физиономии отчужденно-воспитанные. К величайшему огорчению, о сю пору не дал о себе знать Ипатий Львович, видимо, решил манкировать. Флоренций ехал сюда с единственно значимой целью – повидаться с Янтаревым, а выходило, что попусту. Он слушал про урожай и цены на соль, представлял, что ему тоже придется в них участвовать, делить, солить и считать… Настроение неотвратимо портилось.

Гости пили лимонад, кое-кто не отказался и от шампанского, но таковых сыскалось немного. Непривычен русский помещик к гурманским сладостям, ему беленькую подавай да с соленым огурчиком или селедочкой и непременно с капусткой и грибочком. Пирожные опять-таки к чаю располагали более, чем к игристым винам. Обсуждали шепотом последнюю новость – мученическую смерть несчастного Обуховского, и громко – предстоящие гулянья на Купалу. Первой темы Флоренций сторонился, да и второй тоже, потому что все наперебой зазывали к себе.

Наконец ему шепнули, чтобы прошел на веранду, и ваятель послушно последовал за румяным сыном Митрошиных, тем самым – проглотившим леденец. Там собрались седые букли под чепцами – Анфиса Гавриловна, незнакомая тощая старуха в черных кружевах, Пелагея Романовна, Зинаида Евграфовна и еще несколько барынь самого респектабельного замеса. Он представился, выслушал благопожелания, приложился к морщинистым перчаткам, по большей части новеньким, купленным на выход.

– Ну что, батюшка мой Флоренций Аникеич, – начала Анфиса Гавриловна, – нам с Алиной Панкратовной не желаете ли потрафить?

– Да я с радостью! Портретов желаете?

– Нет уж, куда нам. Годы не те. Расскажите, получилось ли у вас подружиться с дорогой заказчицей? Это ведь по нашему наущению…

– С госпожой Аргамаковой? Вполне. Очень, доложу вам, дружелюбная особа.

– И что? Обещала ли она вам, батюшка мой, сыскать невесту по сходной цене?

– По сходной цене? – озадачился Флоренций. – По какой еще цене?

– Ну как же, – удивилась Пелагея Романовна Полунина, которую нечасто допускали в этот кружок, – счастье на всю жизнь забесплатно не дается. Равно и наука, как тем счастьем обзавестись.

– Наука?

– Вот именно. Госпожа Аргамакова – настоящая наученная сваха. Ранее были доморощенные, а теперь все просвещенным способом, голубчик.

– Удивительно, – пробормотал художник. – Нет, пока мне ничего не обещано. Однако благодарю, что рассказали про наученную сваху, теперь я стану иначе выстраивать… м-м-м… жизненную композицию.

– Это не блажь, батюшка мой, а доподлинная наука. – Старухе в черном, названной Алиной Панкратовной, надоело долго молчать. – Мы нынче подучимся ремеслу и зачнем Анфисе Гавриловне с Зинаидой Евграфовной выбирать женихов.

Означенные барыни задрожали добродушным смехом.

– Прошу не забывать и про остальных, – тихо пошутила Пелагея Романовна, намекая на свое вдовство.

Флоренция порадовала возможность разбавить настроение белилами и подцветить кармином. Он развеселился и оставил дам проверить вестибюль. Увы, новых лиц состоятельного толка не пожаловало. Об эту минуту к нему подошла Сашенька и попросила проводить к Зинаиде Евграфовне на поклон. Пришлось вернуться на веранду. Следом за ними туда же заглянула Амелия Иннокентьевна, услышала обрывок интересного разговора и осталась. Как хвост за кошкой, за ней примоталась девка в синем сарафане, в руках поднос со сладостями. Саша взяла конфету, села. Заскучавший художник воспитанно встал за ее стулом. Что ж, придется слушать истории вдругорядь…

– Так что, коли старухи зачнут женихов выбирать, то молодежи сам Бог велел, голубушки мои. – Анфиса Гавриловна подмигнула Амелии Иннокентьевне, намекая и на Игната, и на заневестившуюся именинницу. Притом она покосилась в сторону Сашеньки и Листратова.

– Вроде раньше женихи выбирали невест, – не удержался от остроты Флоренций. – Гляжу, в мое отсутствие многое поменялось.

– Да, поменялось, – припечатала Зизи убедительнейшим тоном. – Теперь все есть по науке. По пси-хо-ло-гии. Это есть сродни медицине, но врачует не тело, а душу. Станем совершенствовать себя самое, а затем и ближних. Так и расцветет наше общество примерным садом.

Все снова развеселились, на веранде стало шумно и задорно, дамы принялись шутовски кокетничать, закатывать глаза и шуршать обертками от конфект. Саше однозначно нравилось.

– Да и мне тоже Леокадия Севастьянна давеча рассказывала об оном. Только про сад речи не шло, исключительно про брачующихся. – Флоренций пододвинул табурет и уселся напротив барынь. Он с каждой минутой терял надежду повстречать здесь Янтарева и теперь желал получить протекцию к оному господину. И никто не мог устроить ее лучше разлюбезных сплетниц. – Вы верите в ее систему?

– Не только верим, но и имели честь убедиться на примерах. – Алина Панкратовна устроилась поудобнее на кушетке. Она уже опорожнила стакан и теперь желала проповедовать. – По молодым летам вы, батюшка мой, не удосужитесь помнить кузена покойной Иды Самойловны Бойкой, нашей добрейшей соседки. Он наезжал сюда по несколько раз в год проведать родню и поторговаться за овечью шерсть. У него на землях сплошные покосы, оттого бесчисленно овец. Так вот, батюшка, лет двадцать пять тому этот сударик венчался с моей сестрицей Ириной Панкратовной (земля ей будет пухом). Ириша у нас была младшенькая, избалованная, тоненькая как стручочек, легкая как перышко. Такую нежную и отдали ироду Демиду Агапитычу. Нет, он ее не обижал, руки не поднимал, ругательствами не обихаживал. Просто скучал с нею, а без нее веселился так, что дым стоял коромыслом. Выпить любил, покуролесить, в шалманы наведывался, играл. Нальется до одури и ну девок молодых за мягкие мяса щипать. Однажды мужик ему поперек слово вставил, так Демид Агапитыч вздыбился, плеткой давай махать, заставил бедолагу раздеться догола и лезть в прорубь. А на дворе зима, снег, метель. С соседями тоже лаялся за копейку или просто так. Особенно спьяну. Ириша моя кроткая все уговорами его, лаской пробовала усовестить. Он ее и слушал, и не слушал. Она перестала знаться с ближними, затворилась, сидела в горнице, аки птичка в клетке. Вскоре ей занедужилось, а после и отдала Богу душеньку свою безгрешную. Мы похоронили ее как полагается и про зятя забыли. У меня уже детки подрастали, не до него. Да и вообще, не ко двору он нам пришелся. Потом еще одна жена у него была, из купеческих. С ней он тоже не помягчел нравом, бурогозил – на полгубернии шум стоял. Та супруга умерла родами, тоже не сдюжила. А потом узнаем: ба! Да он в третий раз сходил к венцу. Взял простую, из крепости. Что не стал долго горевать, то понятно. Дитя от купчихи осталось, девочка, ей нужен женский пригляд. Но как наш Демид-то Агапитыч при бабе изменился! Шелковый, обходительный, слова громче положенного не молвит. Беленькую вовсе забросил, лицом посветлел и будто успокоился. Люди говорили, что новая жена поначалу с ним вместе пила да хулиганила, тарелки била, простыни на куски драла. Он перестал буянить, вот и она присмирела. Теперь живут примерно, оба счастьем светятся. Я сама видела, когда они на похороны Иды Самойловны приезжали. Даже словом перемолвились мы, ласковым таким, безгрешным. Иришу добром помянули. Я рассказала это матушке Леокадии Севастьянне, она и разложила по полочкам. Первые две жены, говорит, были слабыми против его крутого нрава, сдались, не шкнили. Ему с ними скучно, он будто один выступает, весь домашний театр на нем одном. А третья ему под стать: он в бутылку – она за ним, он в драку – она не отстает. Театр на две опоры встал. Так-то прочнее и веселее, что ли. Место в душе его до нее пустовало, просило чего-то под стать своему запалу. Простая русская баба пришла и на то место уселась, стала ему хозяйкою. Ах, если бы это прежде знали, подучили бы Иришку криком вопить да посуду об пол метать. Глядишь, и поныне жива осталась бы.

– Боже мой, как интересно! – вскричала Александра Семеновна совсем как дурочка, хоть Флор полагал ее рассудительной и не склонной к суесловию.

– Не могу согласиться с оной сослагательностью, – заупрямился он. – От чего же, Алина Панкратовна, скончалась ваша сестрица?

– От тоски, батюшка мой.

– А имеется ли у оной тоски название?

– Животом страдала, тоска в ней пухла и гнила.

Листратов предположил, но не стал произносить вслух, что у бедной Ирины Панкратовны развился гной в отростке кишки, сие часто случалось, и от него многие мерли. В таком случае тоска имела вполне вещественные предпосылки. На всякий случай он спросил:

– А к доктору ту тоску возили показать?

– Возили, не помог.

Саша уже почти вытирала слезы, но вовсе не намеревалась покидать пожилое общество. Желая сменить тему, которая заплутала не в той стороне, Донцова переключилась с мертвых на живых:

– И что есть тот Демид Агапитыч? Покаялся?

– Да в чем же, матушка моя? Он-то как раз не виноват. Это внутри него психология такая. Не сам человек творит, а характер внутри него. – Нисколько не утомившись долгим рассказом, Алина Панкратовна подняла вверх указательный пальчик. Он походил на маленькую сухую веточку и обходился безо всяких украшений. Флоренций предположил, что вся шкатулочка с драгоценностями стала барыне велика. Раз не заказала новых – значит, с доходами в их семействе дела обстояли не блистательно.

– Да-да, – подала голос Александра. – Про психологию я читала у Руссо. Очень познавательно.

Флоренций тоже намеревался прочитать означенный роман – «Эмиль» Жан-Жака Руссо. Тот как раз нашелся у Зизи – преподнесла славная Аргамакова, вроде это ее любимая книжица, по крайней мере всем раздаривала. Отчего такой вкус – понятно. Она и сама как русский Руссо в юбке, тоже уповает во всем на природу, только у нее это природа человеческих душ. Но про роман много говорили, хотелось им насладиться, раз уж повезло.

– Психология – уважительная наука, – похвалил он. – Однако отчего бы не предположить, что господин Демид Агапитыч попросту перебуянил? Вышел в лета и помудрел?

– Ты так говоришь, Флорка, потому что жизни не знаешь, молодой есть еще. – Теперь Зинаида Евграфовна вступилась уже за подругу. – У кого внутри сидит дурная кровь, тот не перебесится и до старости. Поживешь – смякитишь.

– Чтобы вам понятнее было, голубчик, – вступила в разговор Анфиса Гавриловна, – к Леокадии Севастьянне на сеансы приезжает дама из Гомеля. Мы с ней стали дружны. Она литовка, Ула Андрисовна, особа утонченная, изрядного воспитания. Замуж она шла по великой любви, за человека хорошей фамилии и достойного поведения. Первые годы все у них ладилось, а потом муж охладел. Она же, прослышав про госпожу Аргамакову, приехала познакомиться, испросить совета. Так прилепилась к ее системе, черпает силы и надеется на счастливое разрешение от своих семейных бед.

– И как же Леокадия Севастьяновна смогла помочь оной бедной даме? – Листратов скептически приподнял бровь.

– Очень неожиданно. Она долго и внимательно выспрашивала, а потом заявила, что Ула Андрисовна – плохая хозяйка, к дому равнодушна, к столу касательства не имеет.

– И как же сие связано меж собой? – Недоверчивый ее слушатель озадачился и придвинулся поближе.

– Это нам не ведомо, это все по науке. Однако Ула Андрисовна утверждает, что с тех пор, как она стала рьяно хозяйствовать, супруг переменяется. У него, видите ли, наличествовала потребность в домовитой женщине.

– О-о-очень любопытно. Признаюсь, Анфиса Гавриловна, вы меня удивили.

– Мы и сами удивлены и воодушевлены. – Она скромно потупилась. – Так что заказчица ваша не обыкновенная курочка, а такая… некая… несущая золотые яички.

Наделенный быстрым и ухватистым воображением ваятель тут же представил Леокадию Севастьянну с лукошком крашеных пасхальных яичек, которые она всем подряд сует, сопровождая подношения долгими разговорами. Образ получился смешным, Флор не удержался и прыснул.

– А что смеяться-то? – возмутилась Донцова. Она заметила в двери Асю Баторовну, пригласила ее жестом присоединяться и теперь чувствовала поддержку всех родных. – Матушка моя покойница (Царствие ей Небесныя) была знатной мастерицей женить крестьян. К ней, бывало, приходили с одним сватовством, а уходили совсем с другим. Она есть предвидела, кому с кем будет сытно и безбоязно и счастливо уживутся. Вот такая наука в ней присутствовала от природы. Она учила, что жены суть должны зажигать в мужьях рачительность и трудолюбие. Чтобы кушанье состряпала именно такое, чтобы ему по душе, постелю постелила особым образом, рубахи вымыла с вереском, чтобы носить приятно. Иной душу продаст за такую заботу. Счастливый человек есть беззаботен и трудится с песней. А несчастливый – с тяжелым сердцем.

– У маменьки вашей имелось наитие, а у Леокадии Севастьянны – научный подходец. Она не столько прозревает, сколько исчисляет по науке. – Амелия Иннокентьевна решительно оперлась руками о колени. – Сын Абакамовых посватался по ее протекции и живет как сыр в масле. А до того у него два сватовства разладилось, потому как славился охотой до юбок, даже скандалец с ним приключился некультурный.

– Как все это не по-нашенски, – вздохнула Пелагея Романовна.

– Правильнее сказать, не по-старому, – одернула ее Ася Баторовна и подмигнула дочери. После ее слов Амелия Иннокентьевна покинула дам, вроде обиделась, хоть реплика адресовалась не ей.

Флоренций уже некоторое время молчал с некоей подозрительностью: уж не надумали ли его женить? Оно ныне совсем неуместно и некстати. Впрочем… По ходу подробнейшего рассказа он еще несколько раз выглядывал в вестибюль, но там ни оживления, ни суеты. Кое-кто из молодежи вышел прогуляться в сад, мужчины плотно засели за наливки. Спины все сплошь виденные ранее. Нет Янтарева. Ифигения несколько раз прошла по двору под ручку с Глафирой, Анна Кортнева на скамейке учила уму-разуму Алексея Колюгу и скучного Пляса. Алевтина Васильна с Антоном и Игнатом не попадались на глаза. Скоро позовут за стол, потом шарады, живые картинки, игры. Еще не все потеряно, хотя надежды таяли с каждой минутой.

Барыни тем временем продолжали расхваливать Аргамакову и никак не желали содействовать в знакомстве с Янтаревым. У Александры живо и изумительно сияли глаза. На улице бархатился летний вечер, источал аромат сирени, вольготно раскинувшей ветви под самыми окнами. Сашенька раскрыла было ротик, чтобы сказать что-то необыкновенно важное по поводу сватовской науки, как пришепетывающий говорок хозяйки стал собирать общество к застолью.

– Так что повезло вам с заказчицей, батюшка мой, знайте же, кого за то благодарить, – кивнула Анфиса Гавриловна и первой направилась в столовую. За ней потянулись остальные.

Они успели точь-в-точь, но не к закускам, а к прибытию Леокадии Севастьянны. Прогуливающиеся потянулись в дом, девки засновали проворнее. Явление наученной свахи уподобилось праздничному фейерверку: публика сразу возбудилась, барышни начали прихорашиваться, поправлять прически и юбки, незаметно (ну, им казалось, что незаметно) пощипывать себя за щечки, призывая румянец. Аргамакова сразу оказалась в центре внимания: ее завлекали в кружки, засыпали вопросами, как конфетными обертками, маменьки подводили за руку дочек, как к богатой родне, от кого ожидалось наследство, молодые люди кланялись из дальних углов. Выходило, что Листратову нечаянно повезло сойтись с сей особой накоротке. Еще одна удача! Опять же ее присутствие обещало ему много внимания, и для того он постарался вывести из лица скуку и напустить радушия. До него долетали обрывки ее фраз:

– Вам непременно следует ознакомиться с произведениями Руссо…

– Руссо – это гений, его роман «Эмиль» обязателен к изучению для любого мыслящего человека…

– Психология – наука не для избранных. Она наука для всех…

Амелия Иннокентьевна в третий или пятый раз заискивающе пригласила всех за стол, началось рассаживание, поклоны, грохот стульев и лязг вилок. Флоренций оказался между Зинаидой Евграфовной и Анфисой Гавриловной, аккурат напротив Сашеньки и Семена Севериныча. С одного конца длинного стола сидела именинница, с другого – красавица Колюга с братом. Мимоходом подумалось, что рассадка не из самых удачных: редкая красота Алевтины Васильны на нет затмевала противуположную сторону. Спорить с ней могла только юная Елизарова, но ее затерли в длинной веренице лиц. Сидящая ошую от хозяина Леокадия Севастьянна с размахом проповедовала свою теорию счастливой и полезной жизни через правильный брак. Она явно пользовалась спросом.

И вдруг все приподнялись, перестали угощаться, примолкли. К крыльцу подъехал новый экипаж, неожиданно красный. Флоренций нервно сглотнул и приготовился увидеть-таки Янтарева. Между тем, сидя спиной к окну, приходилось ждать. Он привычно потрогал замшевый мешочек на груди, где пребывала Фирро, показалось, что оттуда его поцеловал кто-то теплый и любимый.

Вот уже в вестибюле Митрошиных родилась и тут же умерла какая-то возня. Перед гостями предстал многажды обсуждавшийся гость. Листратов ощутил жестокое разочарование и явственный холод на груди.

– Господа, разрешите отрекомендоваться, Захарий Митрофаныч Лихоцкий, внучатый племянник почившей Варвары Степановны. – Он манерно поклонился.

Дамы вежливо кивнули, мужчины повскакали и гостеприимно бросились навстречу чернокудрому и черноглазому красавцу в мундире с золотым шитьем. Орлиный нос и горящие пламенем глаза притягивали и не отпускали. Красивая эспаньолка делала его похожим на знатного иностранца, но впечатление портили грубые руки с безвкусными разноцветными перстнями, как у ярмарочного шута.

– Захарий Митрофаныч, очень рад. Наслышаны о ваших рудниках! – Предводитель дворянства по очереди знакомил прибывшего с гостями. – Намерены поселиться в наших краях? Прекрасные места, живописные. А население каково! Уверен, мы подружимся.

– Буду владеть и пользоваться, радоваться достатку и бомонду. Я много времени провел в Сибири и на Кавказе, теперь мечтаю отдохнуть с простой и полезной деятельностью. Тем более у меня сохранились трогательные воспоминания об этом крае… С детства, – уточнил Лихоцкий после небольшой заминки.

Его провели на свободное место, и вечер зажурчал привычными светскими разговорами. Неприхотливые господа достаточно быстро разобрались с кушаньями, перешли в гостиную с оттоманками и наливками. Донцова с подругами снова захватила веранду и умыкнула Леокадию Севастьянну. Зажгли свечи, именинница Елизавета Ивановна после умилительных просьб раскрыла пианино и замурлыкала нехитрую пьеску, гости поаплодировали. Ее сменила более искушенная в музыке Сашенька, несколько пар закружились по плешивому ковру. Флоренций уселся на облюбованное место и опять раскрыл альбомчик: все-таки надлежало собрать побольше лиц и сюжетов. Он добросовестно погрузился в тонкие черты Августы Игнатовны, так что не заметил, как подошел Лихоцкий.

– Весь вечер мечтаю с вами побеседовать, Флоренций Аникеевич, – заулыбался он, мимоходом, но притом с непревзойденной галантностью приложился к ручке барышни Сталповской.

– Весьма польщен.

– Не стану лукавить – я благоговею перед талантами и искусством, посему желаю с вами подружиться. У меня имеется куцеватая коллекция, днесь горю намерением ее пополнять. Это у нас в роду, наследственная тяга. У грандматушки с грандбатюшкой скопилось невеликое художественное собрание. Вот теперь надо его разобрать, развесить по стенам.

– Могу вам искренне позавидовать, – с улыбкой заверил Флоренций.

– Позвольте полюбопытствовать? – Захарий Митрофаныч протянул руку к альбому. Флор не намеревался ему препятствовать: напротив, сам показал набросок, некстати поклонившись и виновато разведя руками.

– Это же и впрямь хорошо! – вскинулся зритель, увидев на развороте любопытную и лукавую именинницу с чашечкой в правой руке. – Поверьте, я знаю в том толк. Господа, вам известно, что среди вас бытует бесспорное дарование? – громко обратился он ко всем присутствующим.

– Давно известно, уважаемый Захарий Митрофаныч, – с усмешкой отозвался Игнат Митрошин. Он предложил свою руку барышне Сталповской, и та не стала упрямиться – встала, решив, что сеанс завершен. Прежде чем увести ее, Игнат сострил: – Мы все уже записались к нему в очередь на надгробия, так что в скором времени погосты в наших краях будут почище иных музеев.

– Ай да шутник, – послышались неуверенные смешки.

– Так и я не желаю отставать, – зубасто улыбнулся Лихоцкий, – мне тоже надобно.

– Надгробие надобно? – удивился Митрошин-старший. – Полноте, поживите еще!

Общество рассыпалось беззлобным смехом. Однако Захар Митрофаныч настроился серьезно. Он утащил Листратова в кабинет, подальше от смешков и прочего людского шума, там принялся многословно объясняться:

– Друг мой!.. Вы ведь позволите так обращаться к вам?.. Должен признать, что в усадьбе покойной бабки жуткий непорядок, сам черт ногу сломит. Картины там и впрямь недурные, но изрядно попорчены неблюдением. Я как раз искал, к кому бы обратиться за помощью. Дело в том, что их потребно починить, как принято у вас говорить – реставрировать. А в этом нужда знать толк.

– Прошу простить, но мои слабые потуги не чета мастерам, – увильнул Флоренций. – К тому же я не знаток живописных секретов. Моя стезя – ваятельство.

– Боже мой! Скульптура! – воскликнул Захарий Митрофаныч. – Да ведь скульптура – это регина всех искусств. Я преклоняюсь перед античностью, боготворю Донателло. Но сейчас мне необходим просто знаток, кто научит, как спасти картины, не навредив им.

– Вам нужен живописец, – заметил Листратов. – В нашей губернии есть оные.

– Знаю. И все же прошу вас посмотреть одним глазком. Видите ли, – он понизил голос, – мне потребно беспристрастное мнение, что стоит и возможно спасти, а что лучше похоронить и забыть. Самому себе я не доверяю. А жуликусы сдерут втридорога и вдобавок попортят. Я готов оплатить умелое посредничество. Вас ведь они не проведут, правда? Примите участие и не пожалеете!

– Извольте. Посмотреть и после побеседовать – это я с превеликим удовольствием. – Листратов сменил гнев на милость. – Не исключено, что смогу и пригодиться, если оные повреждения не стали сродни настоящему апокалипсису.

– Кое-где стали, а кое-где не стали. Но мне хотелось бы сохранить все, что еще возможно. Это же мемория рода моего, родословная в лицах.

– О! Так у вас портреты предков? – Флоренцию стало любопытно. – Признаюсь, я поначалу решил, что они привезены издалека. Тогда иное дело. Я боялся своим неумением навредить большим мастерам, но раз речь не идет об оных, то, конечно, с превеликим удовольствием.

– Ах, мерси боку! – всплеснул руками Лихоцкий. – До больших мастеров мы еще не доросли, но я чаю непременно разжиться и ими тоже. Когда-нибудь в будущем. Вы уж простите мое прямодушие, но я уже сейчас предвижу, амикус, что нам с вами повезет сдружиться.

– Буду счастлив.

– Искренне надеюсь, что вы сыщете достойных, – он повторил с нажимом, – именно достойных мастеров кисти и проследите, чтобы они как следует справились с поручением. Я же берусь оплатить ваши хлопоты одной пятой долей от заказа.

– Вы щедры, но я покамест мало представляю, с чем придется иметь дело. – Флоренцию понравилась идея заработать и притом помочь соседу. Всеми живописными тонкостями ваятель владел безукоризненно, сделка не выглядела пустой авантюрой и не грозила афронтом.

– А чтобы вам хотелось подружиться со мной так же, как мне с вами, открою сердечный секретус: я желал бы вдобавок заказать изваяние одной особы.

– Буду рад оказаться полезным в оном. Кто же сия персона? – Листратов постарался сделать удивленное выражение, но получилось снисходительное, с каким взрослые толкуют с малышами. Он догадывался, что Лихоцкий будет сорить деньгами: оно проистекало из скандальных повестей о сем господине. Ныне же ему нужно заручиться друзьями, посему…

– Ее зовут Прасковья Ильинишна. Я свиделся с ней случайно в доме ма тант и теперь места не нахожу. Просто так увиваться за нею не получится. Ну, вы же понимаете… – Он покрутил в воздухе растопыренной кистью с дурацкими перстнями, из чего следовало, что Захарий Митрофаныч осведомлен касательно бродивших по уезду слухов. – А если я попрошу ее приехать, чтобы позировать для портретуса, – вуаля! Все может сложиться.

– Не исключаю… Вам лучше знать. – Флоренций тактично отгородился от щекотливой темы.

– Ах, она не преминет! Здесь у нее родня – вот и будет повод. Если вы согласны, давайте вашу руку, и я сегодня же ей отпишу.

– Извольте. – Несколько озадаченный кавалерийским натиском Флоренций протянул свою кисть.

– Я погляжу, вы не рады?

– Безусловно, рад. Просто вы совершенно неожиданно меня атаковали, – признался ваятель.

– Чтобы вас впечатлить, я покажу ее рисовальный портретус. Прасковья Ильинична мне презентовала. Он как раз с собой, лежит в экипаже среди бумаг. Я с ним не расстаюсь. Сей миг принесу! – С этими словами он выбежал наружу.

Страстный порыв нового знакомого обескуражил Флоренция, к тому же бессовестно хотелось поглядеть, что за чаровница так безоглядно свела с ума этого господина – недурного собой, богатого и притягательного необычайно увлекательными сюжетами биографии.

Через десять минут Лихоцкий вернулся с огромной папкой, искусно обшитой тоненькими деревянными плашечками наподобие шахматной доски: янтарные мешались с закопченными. Ее владелец уселся, зажег многосвечный канделябр. Не удовольствовавшись этим, он поискал и нашел еще несколько свечей поменьше, оживил их и устроил таким образом непревзойденную иллюминацию. Папка легла на письменный стол, подвинув какие-то бумаги хозяина. Своими большими, не подходящими ему по фасону руками Захарий Митрофаныч бережно погладил и расправил тесемки, только потом развязал их, раскрыл створки и осторожно вытащил проложенный тонкой оберточной бумагой картон.

Рисунок был мастерским и представлял усталую и несчастную на вид, но очень обольстительную деву. Светлые с поволокой глаза глядели томно, без надежды или вызова. Казалось, красавица привыкла к обожанию, притом сама ничуть не влюблена. Совершенный нос вышел буквально скопированным с греческих амфор, а на самом кончике устроилась очаровательная крошечная родинка, как будто поцелуй или тайный знак. Симметрично. Дивно. Кисти лежали покорно и обреченно, свирепые тени гуляли по стройной шее. Лист подписан: изящный завиток перечеркнул две параллельные прямые, убежал куда-то вниз и там запутался в своем отражении.

– Благодарю покорно. Оно прекрасно, – задумчиво произнес Флоренций, глядя то на лицо возмутительной красавицы, то на подпись внизу. – Могу ли я поинтересоваться, кто автор оного?

– Вы не поверите: это просто тетушкин крепостной, – рассмеялся Лихоцкий. – Самоучка, а притом молодчина. Как вы находите его талантус?

– Bravissimo, – прошелестел Флоренций и тут же поправился: – Превосходен. Не могу поверить, что оная рука принадлежит крестьянину.

– Тем не менее могу вам поклясться.

– И… он точно русский?

– А кем ему еще быть? Тетушкин крепостной, – с расстановкой произнес он. – Потому Прасковья Ильинична и подарила мне этот рисунок.

Ваятель не отрывал взгляда от подписи. Его щеки предательски горели.

Беседа снова повернула в сторону реставрации. Договорившись, что на следующей неделе Лихоцкий пришлет в Полынное приглашение, а потом примет Листратова у себя, покажет коллекцию и заодно они вдоволь наговорятся о портрете необыкновенной Прасковьи, ваятель и его заказчик – буквально свалившийся на голову! – расстались неподдельными друзьями.

Пока они шептались в кабинете, успели откланяться и Елизаровы, и Корсаковы, и Аргамакова. Праздник завершился, коляски и тарантасы покатили, постукивая ободами и мягко пыля. Зинаида Евграфовна расцеловалась с подругами и покатила к себе с Ерофеем. Прибывший верхом Флоренций помахал обществу беретом и пустил свою Снежить в Полынное, перегнав на пустых дорогах вереницу экипажей, в том числе и Зизи. Оказавшись в усадьбе, он тихонько прокрался в мастерскую, задернул занавески, затем открыл большой дорожный сундук, вытащил ворох рисунков и начал торопливо их перебирать. Наконец нашел, что искал. Вскрикнул и зажмурился. Зачем-то покосился на занавешенное окно и снова внимательно посмотрел на дрожащее в неверном свете, будто просыпающееся изображение. С листа смотрела та же самая красавица, которую всего пару часов назад он увидел на рисунке в руках Захария Митрофаныча Лихоцкого.