Строгую чистоту ночного подоконника обиходил ласковой метелочкой лунный свет, и тот сразу замерцал озерной зыбью. Снаружи когтилась холодом ночь, изнутри давил невыветренный жар с запахом дневных хлопот. Флоренций сидел у окна в полной темноте, не имея сил оторваться от чернильно-призрачных, едва угадываемых красот. Объятые мраком деревья становились выше, кусты – плотнее, река – шире. Розовая фиалка с легким пушком на листьях источала еле уловимый аромат волшебства, в ее тени спрятались неочиненное перо и лист бумаги. Ни писать, ни рисовать в темени не можно, но с инструментом в руке ловчее думалось. Рядом, прямо посередине, на арене, где давал представление неверный луч ночной повелительницы, лежал снятый с груди амулетик. Он тоже помогал думать, изрядно помогал.

Едва опустившись на деревянную поверхность, тот казался темным бесформенным сгустком. Художнику представлялось, что вещица собирала в себе всю его дневную усталость, суету, и оттого он еженощно снимал ее и клал подальше от шума, лучше всего под нежные струи лунного сияния. Так фигурка отдыхала, избавлялась от дурной мутноглазой силы, очищалась свежестью, набиралась светом. Спустя четверть часа она уже не густела глухой темнотой, скорее рябила, играла тенями. Еще через столько же или примерно столько же совершенно утрачивала внутренний мрак и превращалась в голубоватый свет, даже будто подтапливалась изнутри незримой искоркой. В оном свойстве своего амулета Листратов не находил ничего удивительного – таков характер у камня.

Между тем ни в темной его ипостаси, ни в светлой не удавалось доподлинно распознать, что именно высечено. Мятая стрелка тянулась от верха до низа – оно вроде хребта. Сбоку бугорок – плечо, или котомка, или сложенное крыло, или склоненная макушка. Снизу петелька и три волнистых завитка. Прозрачная голубизна сгущалась от наружности к центру, там неоднородная материя отливала контуром спрятанной в глубине рыбки. Сколько он себя помнил, все время тщился разгадать силуэт и дать тому некое название. Не удалось. Разгадать не удалось, а название придумалось само собой – Фирро. В имени оном не наличествовало смысла, да разве он обязателен? Лет семи или осьми от роду – он тогда уже умел читать-писать – приснилось ему это странное словечко. В ночном видении мальчик посетил чужой мир, где таинственные, но могучие существа говорили на непонятном языке. «Фирро» означало «солнце». Тот сон являлся не единожды, по крайней мере, тогдашняя нянька Лукерья шепотком делилась с барыней, что ночь через ночь Флорушка подскакивал на постели, садился с закрытыми глазами и много, бессвязно бормотал. Слова не нашенские, а будто и со смыслом.

Когда он вырос, все это минуло и забылось. Осталось только слово «Фирро» – единственное из всего потусонного мира. Он часто его повторял, пока мастерил лук или неумело сколачивал первые подрамники. Повторял, повторял и вдруг заметил, что на каждую репетицию амулетик вроде мерцал нутряной искоркой. Тогда и придумалось назвать его этим именем. Оно вдвойне нравилось тем, что начиналось с той же самой буквы Ф, вроде тайно предначертанный знак.

Подросший Флоренций нечасто вспоминал про таинственный мир, куда его пускали во сне, но и не забывал напрочь. С Фирро же он не расставался, памятуя о том единственном отцовом письме, что хранилось в заветной шкатулочке Зизи. Имелся ли прок от оберега или нет, но судьба часто и широко улыбалась его владельцу.

Теперь он сидел, уставившись в ночь, изредка гладил пальцем хладный аквамарин, размышлял. Предметом служила жуть. Удручающее происшествие выпадало из привычных и правильных рамок, давать ему оценку представлялось непростым.

Итак, могло ли сложиться, что на островке горел не господин Обуховский, а некто другой? При известной доле ловкости – вполне, ежели ему потребовалось исчезнуть: сжег бумаги, дождался первой почтовой кареты, вышел к воде, перекрестился и шагнул мимо костра. Вполне можно устроить, циркачи и цыгане вытворяют еще не такое. Однако где он взял тело, чтобы выдать за свое собственное? Неужто убил?.. М-да, мог и убить. Выбрать схожего по конституции, задушить, переодеть в господское платье и отправить в огонь, едва показалась на пригорке морда коренного.

Выходило, господин Шуляпин вовсе не таков выдумщик. Восхваляемый же художником глаз ни в коей мере его не подводил: крестное знамение Обуховский клал самолично. Но к чему сей театр?

Флоренций потрогал Фирро, и аквамарин заметно поголубел на лунном свету. Так часто случалось, когда голова полнилась идеями. Более того, если придумки нравились амулету, он теплел, в противном случае – холодел. На этот счет имелось не одно наблюдение. Они подтверждались ошибками, так что не стоило травить бедный кусочек камня излишними подозрениями, однако… Сейчас аквамарин ожег палец льдом.

Хорошо… Допустим, взор подвел своего хозяина, оплошал: то был совсем не Ярослав Димитриевич… Листратов осторожно коснулся аквамариновой фигурки. Опять! По телу протопотали меленькие холодные мураши, словно хлебнул студеной водицы. Значит, обмана не случилось, он видел именно что Обуховского и никого иного.

Рассуждения проследовали далее. Что, если господин Янтарев тяготился данным некогда обещанием и желал выдать дочь за кого-нибудь побогаче и поименитей? Подобные предосудительности встречались сплошь и рядом, так отчего бы не в оном случае? У мануфактурщика имелась сотня способов избавиться от нежелательного просителя, самый простой – откупиться. Или подговорить, чтобы вызвали на дуэль и там прикончили. Или чтобы тати подкараулили в лесной глуши. Зачем же так изощренно? Не исключалась и каверза: довести угрозами до самоубиения. Между тем опять же никто не отменял веревку и пистолет.

Художник не представлял цели своих умоискательств, но и отказаться от них не мог. Любопытное всегда влекло его пуще прочего. Маленьким он подолгу застревал на берегу, считая закатные минуты, – силился постичь тайну темноты: откуда она нападала и куда девался весь бесконечный свет с земной поверхности. Когда со двора пропала телега, он три ночи не сомкнул глаз, пока не вычислил позарившегося на нее. То же с покраденной из клетки певчей птицей. Даже потерянные лошадью подковы не давали ему уснуть, пока не сыщутся. На любой вопрос требовался ответ, тем паче на такой заковыристый.

Указательный палец в который раз нежно коснулся амулета, и ладонь сразу схватила его, сжала: аквамарин едва заметно согревал. Да, самый явный из причастных – Янтарев, не без его наущения оборвалась жизнь злополучного Ярослава Димитриевича. Тогда ворог грозен и коварен, с таким не сладить с полплевка. Вот и Кирилл Потапыч ринулся его защищать наподобие хоругви посреди баталии, дескать, тот не помышлял вероломства, наиприличнейший человек. Если полицейские власти спелись с богатеями – пиши пропало. Завиноватят самого Флоренция, упекут в острог, и все с одним – лишь бы сокрыть истину. Как бы ни заламывала старенькие руки Зизи, как бы ни свирепствовал нанятый на ее последние деньги столичный адвокат. Властям так привычнее хоть в заморских землях, хоть туточки, на матушке-Руси.

В заоконной темноте заухал филин, большая птица сорвалась с ветки и, невидимая, захлопала крыльями. Мерно и торжественно журчала река, убаюкивала. Русалки ей нынче не подпевали. Глыбы древесных крон застыли на фоне густого чернильного неба, они дышали далекой грозой. Над миром властвовала луна, завораживала притворной добротой, обещала долгий покой и вдохновение, но всем ее посулам срок – до рассвета. Аквамариновая игрушка мерцала приветливым голубеньким глазком, вселяла надежду на вспомоществование. Пожалуй, древний резец все же старался выточить ангела или другое неземное существо для поддержания духа. Надо бы его подкармливать, однако молодой ваятель не знал, чем питались оные чудесные твари.

По двору осторожными шагами прокралась босая тень, беззвучно сложилась пополам, что-то подняв с земли. Флоренций отодвинулся в глубь комнаты. Через минуту к первому силуэту присоединился второй, пониже и потоньше – девичий. Парочка обнялась и воспоследовала в сторону конюшни. Не скрипнула воротина. Не заквохтали спросонья куры. Ясно: пристроились на уличном сеновале у овина. Хорошо им.

Он медленно разжал ладонь, опустил Фирро назад, на деревянную плаху подоконника. Господская рубаха тонкого полотна повисла на спинке кровати, на плечи опустилась грубоватая льняная. Она хрустела свежестью и наводила на мысли о глубоком бестревожном сне. Сразу потянуло зевать и креститься. Листратов скинул панталоны, не зажигая света, омыл в тазу ноги и приготовился нырнуть в разобранную постелю. Напоследок он подошел к окну пожелать спокойной ночи своему амулету.

– Ну что, – спросил вкрадчивым шепотком, не всерьез, а больше стесняясь собственной легковерности, – и вправду превеликий и прегрозный Ипатий Львович изыскал способ избавиться от неугодного зятька или оно все придумки? Стоит ли обороняться или отпустить на волю Господа нашего? Сбережет ли?

Палец осторожно прикоснулся к аквамарину и вздрогнул: фигурка явственно отдавала холодом.

* * *

Все непростые полторы недели, что Флоренций Листратов пребывал в родных стенах – отсыпался, отъедался, залечивался, мечтал, – его опекунша упрямо отказывала визитерам, но с охотой принимала записки. У нее набралась для воспитанника целая разноцветная коллекция. На самом верху, разумеется, от родни: внучатых племянников Антона и Александры Елизаровых – детей кузена Семена Севериныча. Еще от Петра Самсоныча и его отца Самсона Тихоновича Корсакова, младшего брата покойной Аглаи Тихоновны. Соседи по большей части тоже прослышали о возвращении местного фрязина, обрадовались – кто-то искренне, кто-то согласно этикету. Разъевшийся на сметане Игнат Митрошин примчался самолично с двумя бутылками хорошего вина еще на третий день, когда Флоренций ездил в Трубеж к доктору. Повеса Игнатка много лет подряд от души лупил малолетнего Флора, гонял по курятникам и дразнил Феником, сам не зная, что это такое. Зизи крепко помнила о том. Митрошин убрался из Полынного ни с чем, оставив приглашение на именины младшей сестрицы. В кривой, писанной круглым неумелым почерком эпистоле выражалась надежда, что старинушка до тех пор излечится и явится на означенный прием во всей красе.

Кроме него приезжали посыльные от Полуниных, напрашивались, жаждали обновить знакомство. Барыня Пелагея Романовна прозрачно намекала, что прибудет с дочерью Глафирой, но Зинаида Евграфовна и без ее медвежьей предупредительности понимала, что той неймется пристроить засидевшуюся Глашку замуж. Ах ты ж, какова судьба! Эта Пелагея Романовна являлась как раз той самой, кого повел под венец сорвиголовый Сергей Полунин, получив от юной Зиночки от ворот поворот. Тому минуло больше трех десятков лет. Иногда Донцова минутно сожалела о несложившемся. С Пелагеей Романовной она была неизменно любезна, но холодна: не то чтобы ревновала, а все же всякий раз думала, что это место могло принадлежать ей самой. Сергей Егорович уже давно в могиле, его унесла горькая. Вдовица же с трудом женила на деньгах сына и никак не могла пристроить дочь. Все обернулось как в зеркале: сегодня ты по эту сторону, а завтра уже по ту.

Еще Анна и Георгий Кортневы ежедневно закидывали записками, интересовались здоровьем, слали приветы и тоже горели желанием отдать визит. Попадались и незнакомые автографы, но это все от неких коммивояжеров.

Зинаида Евграфовна четко блюла диспозицию: сначала принимать собственный ближний круг – Анфису Гавриловну и Марию Порфирьевну (старым дамам требовалось потрафить!) – и лишь затем допускать к порогу бездельников. Она велела Степаниде исправно относить записки наверх, но не дожидаться ответа. Более того, самому Флоренцию во время памятного разговора в минувший четверг наказала не спешить отписываться, подпускать туману.

– Да зачем же мне темнить, тетенька? – Он пялился на нее подзажившим глазом: до этого пробовал содрать коросту на щеке, однако поторопился и теперь в ранке набухала капелька крови.

– Затем что положено. Негоже есть сразу радоваться, как на Пасху, пусть думают про нас, судачат.

– Судачат? И зачем же?

– Затем. Чтобы не забывали приглашать.

– Куда же? К кому?

– В общество. Эх! Все ведь есть объяснять надо.

Флоренций понял, о чем тужило ее сердце. Он не дворянин, не помещик, его могут запросто обойти ангажементом на очередное суаре или катания. А ей обидно, для нее он как сын.

Событий набралось с небольшой воз: реновация в мастерской, Шуляпин с его глупостями, первый – такой неожиданный! – заказ, снова суета с мастерской. В общем, дело пока так и не дошло до посиделок с приятелями. Однако нынешним четверговым утром, после вчерашнего салюта Аргамаковой и горячих новостей земского исправника, нетерпеливые Елизаровы безо всякого приглашения подпирали донцовское крыльцо. Флоренций предназначил этот день для визита к доктору. Не сплелась косица! Вчера пришлось манкировать по причине Леокадии Севастьянны, сегодня из-за дорогих гостей. Вот она – затягивающая деревенская необязательность. Так и вся жизнь пройдет.

Елизаровы привезли еще одно обещанное приглашение на именины к Митрошиным. Кажется, там раскидывались ими, как леденцами на Святках. Глава семейства Семен Севериныч, невысокого роста, быстрый, востроглазый, в любое время ходил в замасленном картузе и кавалерийских сапогах, под ногтями грязь, да и сами руки вовсе не барские, заскорузлые, дочерна загорелые, поросшие седым щетинистым волосом.

Он пестовали новую породу коней – замечательную! Ее решили так и назвать – елизаровской: черные рысаки с белой полосой от лба до хвоста, в холке не ниже орловских, сильные и приметные. Правда, в коннозаводстве не все шло гладко, однако раззадорившийся барин уже возмечтал о бегах и выставках, ярмарках и вельможных выездах.

Супруга его – Ася Баторовна – происходила из степняков, ее предки ходили в поход под половецкими хоругвями. В прошлом веке дед Аспандияр женился на русской и осел на славянском берегу Днепра. Семен Севериныч, подвыпив, любил подшутить над супругой, мол, все золото казанского хана, что искал-искал, да так и не нашел Иван Васильевич, утащили в подседельных сумках всадники рода Кабырга. Так или не так, но родичи с той стороны не бедствовали, хоть кипчакского в них осталось не боле осьмушки.

Единственный сын и наследник Антон Семеныч – не в отца высокий, тонкокостный, кудрявый, вечно задирающий кверху горбоносую голову – на первый взгляд живехонько горел фамильной страстью вывести новую конскую породу. Между тем Листратов считал его интерес легковесным, не дотягивал тот до родительского на пуд или все пять. Антон числился на службе в кавалерийском полку, но уже полгода отсиживался в родном имении Заусольском в бессрочном отпуске по ранению. На самом деле рана его носила бытовое свойство: фокусничал на лошади да навернулся, сломал ногу. Полковой доктор наложил шину и отправил домой залечиваться. Теперь бравый поручик хромал и сильно горевал по этому поводу. Оказалось, что его тоже пользовал доктор Савва Моисеич, велел делать специальные тренировки и предрекал нескорое, но окончательное восстановление.

Дочь Елизаровых Александра Семеновна несказанно похорошела за то время, что Флоренций не имел удовольствия ее лицезреть. Дикая лань с чернющими ресницами над зелеными прудами, с чертами тревожной, ненашенской красоты грозила свести с ума немало отчаянных головушек. Донцова называла ее хитрющей – сразу видно, половецкая кровь! Вроде смирная, послушная, улыбается пухлыми вишневыми губками, а всегда по-своему сделает и еще завиноватит несогласного. Она тоже не оставалась равнодушной к лошадкам, каждый день совершала верховые прогулки и обскакать могла любого молодца.

Прелестная Сашенька пробудила внутри Флоренция что-то совсем ненужное, зато вдохновила на прекрасный этюд с амазонкой. Это будет рельеф из красной вишни с убегающими за горизонт холмами. Должно выйти броско, монументально. Он решил, что непременно вырежет такой, как только расквитается с Леокадией Севастьянной.

Семен Севериныч с Асей Баторовной мало ели и много расспрашивали про заграницу. Наконец дело дошло и до последних нетривиальных событий.

– А что ж ты, Флоренций, молчишь про самое любопытное-то, а? – Барин почему-то воззрился не на молодого художника, а на его опекуншу. – Ты ведь умудрился с подлету угодить во все губернские сплетни! Каков, а?

– Мне то вовсе не в радость, дядя Семен, – прямодушно признался Листратов, назвав помещика по-домашнему, будто недолеток.

– Ясно, что не в радость, – передразнил его Антон. – Кому такая жуть в радость?

– Вот и есть то самое, что жуть. – Флоренций вцепился в привычное словечко. – Теперь капитан-исправник чинит дознавательства – что, дескать, да как. А мне и молвить нечего. Я того господина единожды видал давным-давно, более и слыхом не слыхал.

– Да что там дознавать-то, а? – взъярился Елизаров. – Сумасброд, не хуже папаши. Тот всю жизнь был ипохондриком. Мнились ему в лесу оборотни или что похуже, оттого велел леса вокруг имения вырубить. Потом еще поговаривали, что ведьмы к нему наведывались, оттого и убрал подальше лесные чащи, оберегаючись. Ан они все одно супругу утащили в свои тенета. То есть это он так считал, покойный Димитрий Иваныч. Вот так. И сынок такой же полоумненький. Прибыл в свое имение по весне, все время сидел у себя затворником, никого не звал и ни к кому не ездил. Усадьба совсем запущена, а? Оттого люди умом и трогаются – от одиночества и неприкаянности.

– Не в том лишь одном дело, – не поддержал отца Антон. – У Ярослава Димитриевича, слыхал я, водились изрядные карточные долги. Сослуживец мой Быстров при мне же слал записки с требованием рассчитаться, еще полковой писарь доносил про ротного командира Езубенкова. Тому Обуховский задолжал страшно сказать сколько. Так что полоумный-то полоумный, а долгов наделал. Посему и с собой порешил, дабы не позориться.

– Вот как, – озадаченно хмыкнул Флоренций. – Выходит, имелись резоны.

– Еще бы не имелись, а? Янтарев-то не чекмень располосованный. – Семен Севериныч азартно хлопнул ладонью по колену. – Он ни в какую не попустил бы дочь мыкаться в долгах. Вывел бы на чистую воду молодца, отчихвостил, наподдавал, да и прогнал взашей. Нравом-то Ипатий Львович крутенок.

– Так Ипатий Львович о долгах Обуховского разве не оповещен? – потерялся Флоренций.

– Нет. Это стало известно, уж как ты прибыл. После гибели, получается, а? Раскрылося. До того с тщанием пряталося.

– Как же именно раскрылось?

– Как? Да так. Как все раскрывается? – Семен Севериныч отделался туманным кивком и погрузился в чашку с ароматным смородиновым духом.

Листратов вопросительно взглянул на Антона Семеновича. Тот хмыкнул:

– Третьего дня донесли батюшке. А я-то допрежь знал, еще из полку.

– А кто именно донес оное? – не удержался Флоренций.

– Знамо, конюх.

Еще бы! Елизаров-старший любыми сведениями разживался прежде прочих помещиков, потому как черпал их непосредственно из мужицкой гущи.

– Вроде из губернии оповестили, что разыскивают некие господа. А то с чего бы ему запираться у себя и носу не казать? – шепнул Антон, наклонившись.

– Что с того, что разыскивают? Верно ли, что оно из-за долгов?

– А с чего бы еще?

– Но ты-то доподлинно знаешь про денежные нелады? Или тоже вроде как? – Листратов то ли шептал, то ли шипел.

Дамам о ту пору уже прискучило сострадать, и они все втроем взволнованно обсуждали платье Сашеньки, специально заказанное для грядущего сезона именин, суаре и балов.

– Доподлинно, – более кивком, нежели словесами, подтвердил Антон Семеныч. – Я – доподлинно. Просто не соотносил. Там говорили про некоего Обухова. Я и не думал, что про нашего Обуховского.

– Молодые люди, полно вам шептаться! – недовольно крякнула Зинаида Евграфовна. – Вон Сашенька заскучала.

– Ни минутки, тетенька, – нежным колокольцем откликнулась Александра Семеновна. Она с подлету завела тему про какого-то новорожденного жеребеночка, Антон подхватил, принялся нахваливать, даже вскочил и прошелся по гостиной, демонстрируя, как славно тот ставит ножки. Компания развеселилась, потеплела. Наступила очередь Флоренция выспрашивать про новости Заусольского, и оных сыскалось без числа, хоть и все немножко заплесневелые. В сумбурном перебивчивом разговоре Антон Семеныч несколько раз упомянул Лихоцкого, которого тоже ждали послезавтра на именины, вроде как предупреждал. Притом он сильно веселился по поводу предстоящего отъезда отца с матерью, наверное, запланировал не одну и не две шалости, а целый обоз.

В отличие от брата Сашенька мало смеялась и все больше смотрела на Флоренция колдовскими зелеными глазами.

Откушав, семейство отбыло к себе. По завершении их визита наметился план непременно заняться красками и писать портреты.

Коли уж с утра двери Полынного открылись для Елизаровых, после обеда следовало ждать Корсаковых – вдового Самсона Тихоныча с сыном Петром Самсонычем. Так и вышло. У барина смоляной черный волос смолоду кучерявился, а к старости превратился в седого барашка с едва заметной проплешиной. Нос набекрень он поставил еще в детстве, а с годами изуродованный орган обвисал, подтекал, краснел и грозил вконец съехать набок. Молодой барчук желтел соломенной макушкой, как неродной отцу, дул толстые розовые щеки с прыщами, сонно смотрел на стол, выбирая кусок повкуснее. С Петром Самсонычем у Флоренция не складывалось, у Антона Семеныча равным образом. Старшие им за это пеняли, но без проку. Тот уродился неуклюжим молчуном и нынче, в гостях, дремал с широко раскрытыми глазам без ресниц, отчего его взгляд становился каким-то птичьим. Старшая же дочь Корсакова Софья Самсоновна находилась в отъезде – выбирала приданое к скорому замужеству. О том по большей части и говорили. Свадьба намечалась, как водится, на осень, хлопоты завалили Корсаковых с головой.

Самсон Тихоныч в свой черед посетовал по поводу происшествия с Обуховским, потом заявил, что дела в имении покойного давно скатились с горы, и лично его мало удивило бы, пойди тот по миру. А в таких случаях, как известно, нередко выбирают пулю в лоб.

Видя, что хозяйка утомилась, они не задержались допоздна. Тем и закончился четверг, не пустив Листратова ни к доктору, ни в мастерскую к важной работе.

В пятницу же его ждал Кирилл Потапыч, чтобы совместными усилиями выудить правду из ямщика Васьки Конопаса: того обещали доставить из-под Стародуба под присмотром десятских, как бы опять не убег. Чувствуя в себе довольно сил и задора, чтобы не телепаться в дрожках, а пуститься в путь верхом, Флоренций попросил Еремея оседлать ему самую ходкую кобылу – Снежить, кою он выделял из прочих еще с жеребячества. Кличка придумалась сама собой из-за непорочной, без единого пятнышка лилейности. Так же называлась и протекавшая близи быстрая, сумбурно быстрая речка. Удивительно все-таки, как совпало данное имя с прытью. Хотелось надеяться, что и у него самого все так же чудесно сопряжено, что несвяточное и вообще нерусское имя Флоренций притянуло к себе какой-никакой талант и рано или поздно расцветится признанием.

На густо-зеленые берега Монастырки нацелились острые желтые стрелы, кое-где они протыкали тучные доспехи леса, но по большей части не причиняли вреда владениям леших и русалок. Чаща дышала прохладой и волчьими клыками, оттого подгоняла кобылу бодрее любого хлыста. Река журчала совсем иначе, нежели ночью, – деловито, рыкливо. Ее перебивала перекличка крестьян за лысым пригорком, с отмели доносился скрип уключин. На полезную чашу весов лег еще один хлопотливый летний день, сделав ее увесистей.

Проезжая мимо светлого березняка, Флоренций замедлился, но нет – дева нынче не плутала меж бледными стволами, не дразнила мавкиной улыбкой или болотными цветами. Он выглядывал ее, привстав на стременах, не нашел и поскакал дальше, не столь удрученный, сколь раздумчивый. Мысли ожидаемо закрутились вокруг жути. Если верить Семену Северинычу и его Антону, Обуховский все же отяготился долгами. Оно, пожалуй, худшее из зол. Безденежному дворянину везде закрыт ход. Если простонародный бедняк всеми привечаем, потчеван и одаряем, то лицо неподатного сословья без тугого кошеля вроде как позорит себя. Несправедливо. Опять же не имеет способности поступить на честную службу либо заняться ремеслом. Крестьянину не зазорно пахать, а благородному зазорно. Мужику не совестно жалиться и выпрашивать копеечку на пропитание, а дворянину совестно. Отсюда и долги, закладные. Он знал много господ беднее самых худородных, но все равно в чистом платье, при орденах, с чеканными седлами, хоть на чужих, выпрошенных конях. Наверное, и Обуховский умудрился промотаться, бедолага. Что же, тем хуже… При наличии кредиторов убраться с глаз долой представлялось завидной удачей. Тогда складывалось, что он поджидал свидетеля, якобы прыгал в костер, а на самом деле растворялся в бескрайних лесах, уплывал, уползал ужом за границу и дальше. Но Флоренций привык верить своим глазам и еще привык не сомневаться в подсказках Фирро.

Что до Янтарева, то с ним надлежало под благовидным предлогом свести знакомство. Верилось, что внешность человека сама подтвердит, злодей тот или нет. У негодяев ведь всегда особый прищур, глаза у них смотрят не как у прочих двуногих, а будто через очки, как у змеи. И руки. Кисти тоже выдают с головой – пальцы, их беспокойство. Решено: надо кого-нибудь упросить свести с Ипатием Львовичем, хоть задачка не из простых. Может статься, о ту пору придумаются и вопросы, чтобы себя обелить, кривду отогнать подалее дворовой метлой, а правду вытащить наружу. Так велят Господь и совесть.

Дорогу в Трубеж Снежить проглотила как голодный волк нежного ягненка. Листратов въехал в означенный встречным служилым проулок и натянул поводья.

Вместе с должностью капитан-исправнику предоставлялось от земского суда казенное жилье, оно примыкало к уездной управе. В длинном несуразном доме имелось два крыльца с противуположных фасадов. Первое загородилось забором и предназначалось для домашнего пользования. Второе, наружное, поджидало челобитчиков, кляузников и прочую бесполезную братию. Подобное зодчество не больно радовало жильцов, потому что просители получали возможность дотянуться до служивого человека в не установленное приказом время: вечерами и даже ночами. Собственно говоря, жалобщики и рвались-то больше всего потемну, после трудов. Кирилл Потапыч проклинал эту их привычку, просил отселить его от конторы, но земской суд в Трубеже состоял из людей бывалых, умудренных, так что за жилье приходилось отрабатывать сполна.

Служебный вход приводил в просторную комнату с лавками по стенам, где в любой час полагалось присутствовать десятскому. За ненадобностью это время сократилось до двух часов перед обедом, а дальше как получится.

В приемной толпился люд, Флоренций поискал, кому бы доложить о прибытии, не обнаружил подходящей особы и смело постучал в широкую исправничью дверь. Кирилл Потапыч сидел в большой комнате один-одинешенек. При виде Листратова глаза его заиграли, повеселели.

– Ну что? Будем устраивать представление, тьфу-ты ну-ты? – доброжелательно спросил он.

– Как получится, – буркнул пыльный, запыхавшийся в дороге Флор.

Исправник бодро подбежал к окну и заорал кому-то во дворе:

– Заня! Заня, тащи сюда Конопаса!

Через минуту вошел здоровяк, которого Листратов видел в самый первый день, – тот сопровождал к жути попа и земского старшину. Художник приветливо кивнул, Заня расплылся в разудалой щербатой улыбке. Следом за десятским сторожко, будто его собирались здесь стегать плетьми, вполз пегий Василий. Он горбился, казался ниже ростом и худее, руки мяли поярковую шапку, халат из синей китайки лоснился на локтях и мохратился понизу, на ногах вместо юфтевых сапог, как в прошлый раз, волоклись простые лапти. Глаза смотрели мутно, словно залитые киселем, губы подрагивали.

– Звиняйте, справная одежа попортилась. – Ямской шмыгнул носом и подергал за полу своего халата.

– Ты что же, Василий, прятаться удумал? – грозно начал Кирилл Потапыч.

– Ни-ни. Я… я до кума подался, у его плуг лишний, а мне в том корысть.

– Ишь ты, хозяйственный! А что мы тебя ищем по всей губернии, в том чья корысть? Моя, что ль? Давай выкладывай начистоту: вез ты этого мещанина в прошлое воскресенье из Стародуба? – Исправник нахмурился, но сидевший в нем домовой никак не желал уступать свое место суровому представителю власти. Он так и остался добродушным толстячком с театрально сведенными к переносице бровями.

– Ась? Хто? Его?

– Да, его вез или нет? Отвечай.

Васька Конопас пощелкал голодными зубами, помотал головой:

– Не упомню.

– Что значит «не упомнишь», любезный? – подал голос Флоренций. – Как оно не упомнишь? Посмотри-ка на меня. Разве не со мной ты плавал на остров, где несчастный господин живота себя лишил огненной мукой?

– Ась? Живота лишил? Да… Но я оттого до икоты спужался, так теперь-то ничего толком не упомню.

– Эй, голова твоя осетровая! – прикрикнул на него Шуляпин. – Ну-ка, не верти рылом и отвечай закону: был с тобой мещанин Флоренций Аникеич Листратов? Если не он, то кто был? Или ты один там был? Или вообще не был?

– Не был! – Васька радостно ухватился за спасительную соломинку. – Не был я там, вот те крест. – Его рука вяло поднялась до пуза, но не сотворила крестного знамения: просто повисела и за ненадобностью вернулась обратно к донельзя измятой шапчонке.

– Не был? – заорал Кирилл Потапыч. – Как это не был, когда станционный смотритель показал, что ты повез этого мещанина поутру в воскресенье сего года месяца мая двадцатого числа?! Еще двойной бакшиш попросил за то, что в праздник наказали на передке сидеть?!

– Говорю же, не упомню… – заканючил Васька.

– Щас запру тебя, а допрежь батогом угощу, так мигом упомнишь, – подал голос молчавший доселе Заня и начал демонстративно закатывать рукава, оголяя могучие предплечья.

– Не надо! Ну, вроде вез. Я на ряхи непадкий. Не припомню, единый или не единый.

Флоренций поразился: неужели так бывает? Сам он мог узнать всякого, с кем довелось побывать в одной компании, начиная лет с десяти, а то и раньше. Все лица стояли перед ним как живые, даже те, кто промелькнул в жизни быстрой стрелой и пропал навсегда. Как можно не помнить черты человека, с кем провел полдня в одном экипаже, да еще всего-то десять дней назад, да еще с незабываемыми приключениями?

– Так вспоминай! – продолжал наседать Заня.

– Да брось, нам и без того известно, – вдруг смягчился капитан-исправник. – Теперь скажи нам, Василий, ты когда увидел костер? Когда человек рядом с ним стоял или когда он уже сгорел?

– Ась? Сгорел? Ну да, сгорел.

– То есть ты не видел, как он самолично в костер прыгнул?

– Нет! За его не скажу, – он покосился на Листратова, – а лично я не видел.

– Как же так? – Флоренций постарался говорить спокойно, рассудительно, даже доброжелательно. Ему подумалось, что этим тоном получится вернее и быстрее добраться до цели. – Мы с тобой ехали, там увидели человека на островке. Остановились. Он перекрестился. Ну, припомнил?

– Ни! Не упомню.

– А могло быть так, что ты куда-нибудь отлучился по надобности, а мещанин Листратов остался возле экипажа один и все видел один? – вкрадчиво спросил Кирилл Потапыч.

– Один? Да, один могло.

– А ты куда подался?

– Ась? Я? Никуда.

– Как же так, тьфу-ты ну-ты? То говоришь, могло, то говоришь, никуда. Как тебя понимать?

– Могло быть, что подался, а могло быть, что и нет, – выкрутился Конопас.

– А могло быть так, что ты отлучился, а твой пассажир в то время добрался до острова и что-то там натворил? – гнул свое исправник.

– Могло. И так тоже могло.

Флоренций стоял оглушенный. Если верить этому Конопасу, в тот злополучный день могло совершиться все что угодно. И бессовестный капитан-исправник упрямо клонил в предательскую сторону. Вот оно каково лицо кривды. Он сухо откашлялся и без спроса влез в дознавательство:

– Послушай, любезный, так ведь могло статься, что это я куда-то отлучился, а ты добрался до островка и чего-то там натворил?

– Ась? Я? Ни, я ништо, я даже не видел толком.

– Чего не видел?

– Ништо. Все как в огне, все едино. – Речь Конопаса окончательно утратила связность. Капитан-исправник смотрел орлом, Заня бездумно поправлял уже давно и умело закатанные рукава.

– Тогда скажи, не привелось ли тебе захлебываться тот день в реке? – с деланым сочувствием спросил Листратов.

– А как же! – обрадовался Конопас. – Думал, из меня дух вон!

– И зачем же тебе сподобилось в воду лезть? За коей надобностью?

– За тобой же, барин.

После этих слов Шуляпин отвернулся, пряча довольную усмешку.

– И мы с тобой вместе, доплыв до оного островка… уселись удить рыбу. Так ведь?

– Ништо! Чем же удить? Врешь, барин.

– А что же мы делали?

– Там же… евонный… пожар там был, его тушили.

– И человека нашли? – победно заключил Флоренций.

– Выходит, так.

– Ну, вот так бы сразу, тьфу-ты ну-ты! – Капитан-исправник уселся за стол и резво принялся что-то писать. – А то развел здесь винокурню. Говори, что еще видел? Каков был тот человек? Крестился или нет перед кончиной?

– Ништо! Ништо не видел, ништо не упомню, ништо не смякитю. – В кисельных глазах Конопаса металась паника, пальцы судорожно сжали шапчонку, будто оная представляла собой веревку, которая извлечет его из пагубной трясины. Шуляпин видел, что от такого запуганного свидетеля вреда больше, чем проку.

Заня побагровел от досады.

– Тогда скажи мне, любезный, видишь ли ты оный плетень? – Флоренций указал в окно, означенный плетень находился в десяти саженях.

– Ась? Где?

– Во-о-он.

– Видю, как не видеть.

– А сколько там горшков?

– Ась? Где?

– На плетне. Сколько горшков висит на плетне?

– Сколько? – Васька замер с недоуменной полуулыбкой.

– Да, сколько?

Флоренций старался блюсти миролюбивый тон, Кирилл Потапыч и Заня заинтересованно примолкли.

– Не знаю, – равнодушно отмахнулся Конопас.

– Нет, любезный, ты уж скажи нам.

– За что?

– Да просто скажи, и все! – не выдержал исправник.

– Ну два?

– Нет.

– Три?

– Нет. А кутенок вон тот какой масти?

– Ась? Где?

Лица Кирилла Потапыча и Зани вытянулись. Флоренций продолжал любопытничать:

– Да вот же, на крылечке сидит. Каков он цветом?

– Серенький?

– Нет.

– Рыжий?

– Нет. Там нет кутенка. Ты, Василий, давно ли перестал ясно видеть?

– Ась?

– Я говорю, глаза у тебя больные, тебе к доктору надо. – Громко и членораздельно повторил Флоренций, как будто ямщик страдал не зрением, а слухом.

– Погодь, так ты ничегошеньки не видишь? – разочарованно протянул Кирилл Потапыч.

– Видю.

– Ах ты ж, тьфу-ты ну-ты! Вот же сиволапый! Зачнешь ты отвечать по правде или так и будешь околесицу плести?

– Ась?

Допрос окончился не скоро и не принес желанных плодов. Конопас елозил, старался проскочить между вопросами Кирилла Потапыча, Зани и самого Листратова. Бестолковый наплел с три короба небылиц и все с припеком. Он не желал кому-либо зла и в самом деле просто перепугался, хотел спрятаться подальше от жути, закопаться в сеновале и не высовываться до осени или даже до весны. Пока не забудется. Такова косная мужичья природа: думают, что можно все пересидеть, перетерпеть. Василий опасался стать причастным, оттого и дурил, подводя под монастырь Флоренция. Глупо надеяться отыскать в болоте чайную розу.

Ямщика вывели вон и спровадили с крыльца пинком. Надоел. Оставшись наедине с художником, Шуляпин подошел к кабинетному шкапу, открыл дверцу, вытащил графинчик и налил себе в рюмку чего-то пахучего малинового. Флоренцию не предложил.

– Ну что, сударь мой, сами изволили видеть, с какою великою охотой подтверждает ваши слова Васька-то. С эдакой радости отчего бы мне не заподозрить, что вы его подговорили, а в самом деле все происходило совсем не по допросным ведомостям?

– Извольте, Кирилл Потапыч. Мне кривляться и лукавить резону нет. Распрей с Ярославом Димитриевичем у меня не наличествовало, мы и не знались. Ежли то был не он, руку на отсечение тоже не дам. И споспешествовать мне ни к чему: для оного требуется приятельствовать.

Капитан-исправник снова подошел к шкапу, вернул рюмочку на место, но на сей раз неплотно притворил дверцу, так что из-за нее поблескивал малиновой загадкой графинчик, показывала тощий белый бочок стопка бумаг, подглядывала темнота. В комнату опять сунул нос Заня, на этот раз притащил пьяную бабенку в разорванной и замусоленной рубашонке самого дешевого ситца. Флоренций понял, что ему пора откланяться, но просто так уходить не хотелось, и он зачем-то наклонился к исправничьему столу и вымолвил вполголоса:

– Не беспокойтесь, любезный Кирилл Потапыч! Я непременно докопаюсь до истины, кто бы ни стоял поперек дороги. Обречь себя либо кого иного безвинного не позволю, не таков уродился, не для того меня растили. На том прощайте.

Он вышел на крыльцо, подозвал свистом Снежить, легко и зло вспрыгнул в седло. В голове шумела пустота, не затесалось ни единой мыслишки, как исполнить обещанное исправнику. Но тем лишь занятнее…