С понедельника Флоренций назначил себя совершенно здоровым. Он наметил просыпаться на заре, обливаться колодезной водой, прогуливаться по саду и уделять по два часа обязательным утренним этюдам. В хорошую погоду вместо обливаний предписывалось плавание, в плохую – гимнастические экзерсисы с последующим обтиранием. Этюдам долженствовало выполняться акварелями, тушью или маслом, так потихоньку-помаленьку разовьется и живописный навык. Если уж предстояло тут кваситься, так пусть с пользой.

В ожидании госпожи Аргамаковой он ускорился с переделками в мастерской. Погоды стояли сухие и располагали к усердным трудам, поэтому реновация быстро и безболезненно приближалась к концу. Во вторник Зинаида Евграфовна куда-то ездила, возвращалась усталая, с загадочным лицом. Намаявшийся за день воспитанник не находил сил и желания тревожить ее расспросами. Проведя два дня в суете, он уже отчаялся касательно заказчицы, но в среду утром верховой мальчишка доставил от нее записку.

«Высокочтимый господин Флоренций Аникеич! Будучи загодя соблазнена вашим талантом, намереваюсь прибыть с визитом нынче после двух. Если не побрезгуете моим не столь юным и пригожим обликом, с радостью закажу ваятельный портрет для украшения собственных покоев. Искренне преданная вам Леокадия Аргамакова».

Внизу стоял витиеватый автограф и приписка, дескать, кланяйтесь дражайшей Зинаиде Евграфовне. Отменно деловой тон – браво! Уверенная рука – ровные строчки, единообразный наклон. Не слишком мелко, но и не по-крестьянски крупно. Буква ф выходила кривой, левая часть напоминала толстую картофелину, а правая – мелкую горошину. Р выступала за обрез, делаясь почти прописной, верхушка л не колола острием, а ласково закруглялась кривым холмиком, притом в м подобного не наблюдалось. В н перекладина выступала слева копьем, в к верхняя веточка наделялась кокетливой точкой. Прописные не выпендривались, как это принято у салонных красавиц. В целом почерк благообразный и без модных излишеств. Отлично!

Леокадия Севастьянна прибыла в новенькой коляске, которой правила сама. Для этого она надела на ручки черные кожаные перчатки, которые забыла по приезде снять, и долго смеялась над своей оплошностью. И в самом деле – они донельзя выбивались из ее кремового гардероба. Потом уже избавилась от них, и все встало на положенные места.

Заказчица оказалась в меру корпулентной, бисквитной, чуть ниже среднего дамского роста. Ее талия еще вполне могла служить образцом Рубенсу, но уже не годилась для Рафаэля. Судя по пропорциям подбитой фестонами юбки, ноги были коротковаты, зато полноватые белейшие руки отменно хороши. Это открылось уже в доме, когда гостья позволила принять с себя плащ. Тогда же получилось разглядеть и лицо, до того скрытое полями шляпки. Его вылепили несимметричным, с заметным сдвигом влево, но это не смотрелось кривым, скорее лукавым, игривым, непосредственным. Неправильность в портрете – она всегда зацепка для художника, чтобы поддать неповторимости. Правильные обличья скучны, безжизненны. Те, что нарушают теории, замечательны. Эти сольные лица как изюминки в куличе, за ними надо охотиться. Так учил маэстро Джованни дель Кьеза ди Бальзонаро.

На гостье отлично сидело сплошь затканное мелкими неброскими цветочками платье, по всем признакам недавно сшитое. Оно напоминало добродушный летний луг послеполуденной порой. Где-то между голубеньким, желтеньким и розовым проскакивали бледно-зеленые стебельки, но все вместе становилось топленым молоком. Поверх платья она накинула легкий белый плащ, очень широкий. Он собирался складками и тоже казался слегка бежевым. Соломенную шляпку обвязала шелковая лента в тон платья, на шее пристроился той же материи прелестный шарфик, чьи концы скрепляла большая бумазейная роза, кокетливо сдвинутая влево.

Флоренций продолжал жадно разглядывать свою первую, такую желанную модель. Глаза ее лучились теплыми янтарями, широко расставленными, что придавало им наивности и какой-то детскости. Нос немножко не дорос до положенной длины, но его коротковатость вовсе не портила лица, просто округляла его. Как это часто бывает у полнокровных дам, кожа Леокадии Севастьянны выглядела безупречно, она будто светилась ровным розовым сиянием. Однако в подобном соседстве проигрывали губы – значимый атрибут портрета. Бледноватые на фоне румянца, с нечеткими контурами, словно растаявший на солнце леденец, они подрагивали при каждом шаге и прятали за улыбкой кривизну. Художник заметил, что зубы за ними мелковаты и остры, при этом недостаточно белы. Несуразной же чертой выступал слишком низкий, совершенно ненастоящий лоб. Как у куклы. Гладко зачесанные волосы темнели богатым цветом жареных кофейных зерен, ваятель любил такой. Мысок выступал сильнее положенного, буквально свисал между бровями. Это тоже интересно, по крайней мере необычно. В остальном в сей персоне не обнаружилось ничего примечательного, а значит, не ожидалось и сложностей при выполнении заказа.

Зинаида Евграфовна настояла, чтобы визит начался чаепитием. Она вкратце описала гостье судьбу своего воспитанника и долго ненатурально расхваливала его талант. Аргамакова выслушала внимательно, кивнула и глубоким грудным голосом, которому беспричинно хотелось подпевать, заверила:

– Я ни толики не сомневаюсь, что мне выпала удача обратиться к настоящему дарованию. К вящему моему огорчению, годы идут, уносят с собой привлекательность. Еще немного – и стану совсем нехудожественной. Зачем же тянуть?

Донцова бросилась разуверять свою дорогую гостью, осыпать неискренними комплиментами. Флоренций же молчал. Он видел перед собой умную собеседницу и не желал портить впечатления о себе. Недостоверное пустословие – оно ведь для дураков: ваятелю положено искать и находить правду, но при этом преподносить ее привлекательной, гармоничной. Наврать легко. По большому счету все искусство – одна большая ложь. Все дело в том, каким языком она сказана.

Между тем беседа нечаянно повернула в сторону некой Асеньки, о которой он впервые слышал, поэтому пришлось немного посидеть неуместным болванчиком. Наконец сударыни вернулись к поводу, благодаря коему встретились в гостиной Донцовой.

– Я ни толики не стану скрывать, что с юности мечтала о живописном портрете. Мне покойный супруг преподнес в подарок один, а потом я еще заказала второй у проезжего художника. Оба они мне беззастенчиво польстили, да так сильно, что никто не узнавал. – Леокадия Севастьянна весело рассмеялась, из чего следовало, что характер у нее легкий и всеядный, не привыкший волочить за собой тележку злопамятных эпизодов.

– Портретное сходство – оно первостепенное. Без него заказ теряет суть. Если человек на себя не похож, так можно и деву Лебедь в гостиной повесить или святую Катерину, к примеру. Нет, за сходство портрета с оригиналом мы с вами будем бороться до последнего, – заверил ее ваятель.

– Портрет, вы изволили сказать? – оживилась заказчица. – Должна ли я понимать это в том смысле, что вы намерены вырезать не более чем одну только мою голову? Или вместе с шеей и декольте?

– Портрет – оно изображение человека и бывает в полный рост, сидя либо стоя – все равно. Или полуфигура, или бюст, или единая только голова. Все оно портреты. Вам какой более всего по вкусу?

– Ох! Правда? Боже мой! Как же это прелюбопытно! А я думала, что фигура – это уже не портрет, и, честно признаться, опечалилась. Но если можно вырезать всю меня целиком, то это будет чудесно. А вы как считаете?

Флоренций давно сделал для себя вывод, что толковые заказчики имели свойство советоваться с художниками и потом радоваться результату. Он честно предупредил:

– Для ростовой фигуры потребуется много больше и материала, и времени. Однако поза тоже часть характера, в нее можно вложить дополнительные смыслы. Опять же многое зависит от места, где вы желаете установить изваяние. Если в углу, в темноте, то за фигурой зритель затруднится разглядеть лицо. Если в центре, например у лестницы или перед окном, то потребуется больше антуража – орнамент пустить или воланы. Лицо в таком случае будет на виду, но снизу, с подбородка. Чтобы вам смотрели прямо в глаза, надо ее разместить прямо на полу, без подставки, а это нехорошо.

– Та-а-ак, – протянула Леокадия Севастьяновна. – Я смотрю, что поспешила наряжаться для позирования, прежде следует все продумать. И клянусь вам, тут есть над чем поломать мою сумасбродную головушку!

– Конечно. Сорвиголо́во, на тяп-ляп тут не следует, – поддакнула Донцова. – Искусство вообще не жалует тяп-ляпов.

– Вам ведь известно, что я обитаю у добрейших родственников, приютивших бедную вдову? Однако мое жизнелюбие позволяет надеяться, что такое положение продлится не так уж долгонько. Как же мне выбрать, куда я поставлю свой портрет?

– На самом деле оно даже хорошо, – возразил Листратов. – В новой гостиной вы уже будете вживую примерять готовую скульптуру. Получится не в пример сподручнее и в конце концов выигрышнее.

– Ах! Это мне ужаснейше нравится. Все-таки несказанно чудесно, что вы оказались здесь и я имела счастье с вами познакомиться. Живописи у всех полным-полно, у каждой барыни по два-три портрета на стене, и все в кружевах, нарумяненные, набукленные. Положительно все без исключения на один лад, и смотреть на них – что неразбавленный сироп хлебать. А изваяние будет лишь у меня одной.

И снова ему понравились суждения гостьи: избыточная лубочность – заурядный штамп, безвкусица, но редко кто это понимал. Пестрота тянула из недр саморощенного искусства все новые и с каждым разом все более жуткие образцы. Одни уже походили на матрешек, другие – на картинки для магазинов дамского платья. Вкус надо формировать с младенчества, и не в гимназиях, а на улицах. Вот тосканцы, к примеру, живут рядом с благородными образцами, молятся в достойно расписанных, без пошлости и излишеств храмах. Они ходят в лавки мимо многофигурных рельефов, едят в тавернах с фресками по потолку. У них развивается способность отличать качественное, достоверное, от пустого блеска, от пускания в глаза пыли. Так и сменяются одно за другим поколения людей с отменно развитым художественным вкусом. Каждое оставляет в фамильном особняке свой след какой-нибудь статуэткой, или вазой, или картиной. Следующее поколение получает пищу пообильнее и на старых дрожжах поднимает свое понимание прекрасного. Из века в век, из Античности к Ренессансу, от городов к деревням, из великого в повседневное. А что же здесь, дома? Плоские лики святых, пестрота, отсутствие объемов и перспективы. Где-то в столицах есть несколько десятков мастеров, но на всю огромную империю их недостаточно, а больше взять негде, да и не видит никто разницы. Наверняка эта замечательная дама много путешествовала, насмотрелась, выдрессировала взгляд. Вот и наряд у нее неброский, но очаровательный, к месту, особенно шарфик с розочкой. Он снова окинул взглядом свою симпатичную заказчицу и не удержался от похвалы.

– В моем положении не очень добропорядочно ругать живопись в пользу изваяний, но не могу не заметить вашей правоты. Редко кто ставит себе задачей глубину и содержательность, большая часть отвлекается на тщеславности, вроде украшений и наград.

– Вот именно. То, что я желала и не умела облечь в слова, вы удивительно верно угадали!

Флоренций почувствовал угрызения совести, как будто он подлизывался, подобострастничал. Он решил сразу обозначить и отрицательные стороны:

– Не хочу вас обманывать – изваяние стоит не в пример дороже живописного полотна.

– Ну так и что ж с того? Зато оно заменит собой обстановку, так что в любом случае выйдет экономия. – После этих слов Леокадия Севастьянна снова заливисто рассмеялась. Она все больше и больше нравилась Флоренцию: живая, непосредственная, лишенная жеманности.

– Каким бы вы желали видеть свое воплощение? – спросил он между второй и третьей чашками чаю. – Мудрым, грустным, многозначительным, созерцательным? Или, наоборот, веселым, готовым вскочить и пуститься в пляс?

– Пожалуй, над этим тоже стоит поломать на досуге мою заполошную головушку. Я опрометчиво поспешила заявиться к вам, Флоренций Аникеич, ничего еще толком для себя не определив.

– Так оно же правильно. Кто, ежели не ваятель, поставит перед вами все оные вопросы? Мы сначала должны определиться, каким вы станете образом, потом уж приступим к образцам, поглядим на них пристально со всех сторон и лишь после, все дотошно обсудив – каждую мелочь, помолимся и примемся.

– Молиться нам обязательно? – Она сияла своими теплыми добрыми янтарями, от них успокаивалась душа, сами собой распрямлялись плечи, развязывался язык, слова лились неторопливым гладким руслом без камней и воронок. Зизи тоже смотрела на гостью с обожанием, умильно кивала чепцом.

– Непременно. Каким иным образом прикажете заполучить искру Божью в оное небезгрешное творение? – галантно отшутился Листратов.

Он провел даму в свою мастерскую, извинился за неприбранность. Она замахала руками, захохотала:

– Ах, Флоренций Аникеич, если бы я желала полюбоваться налакированными паркетами да шелковыми обоями, то отправилась бы прямиком к графу Сталповскому или князю Лаврентьеву. Я ведь явилась сюда не за плезирными интерьерами, а толико лишь за собственным портретом. Бросьте уж считать меня глупой уткой!

Внутри едва достроенной мастерской начисто отсутствовал какой-либо уют. Одну стену занимала печь, возле нее три бочки с водой. Это для мытья рук и чтобы поливать скудель. Новую дверь с обеих сторон подпирали грубо сколоченные стеллажи, на них уже забралось несколько пробных чурбаков, крынки с полезными субстанциями, папки с рисунками. Середина комнаты пустовала, ждала новую работу, по углам раскорячились многосвечные, но вовсе безыскусные канделябры, к стенам прижались две легкие кушетки и два кресла, три простых табурета разной высоты. Мебель покрывали пыльные чехлы, Степанида обещала их выстирать после завершения реновации. Пока же обмазанные косяки еще пахли сыростью, по дощатому полу тянулись разводы, на пороге стояли тазы со щетками.

Хозяин усадил заказчицу на кресло перед окном, поставил на мольберт рисовальную доску и принялся чертить разные позы: со скрещенными на груди руками, с опущенной головой, с книгой, в меланхолии. Пока ничего не нравилось. Значит, глаз его остер, а голова свежа. Умение видеть недостатки в своих задумках – свойство непогасших и невысохших натур. Тем лишь бы поскорее сбыть дело с рук, избавиться. Нет, Флоренций Листратов не та полудохлая мышь, он проявит усердие в поиске и паче того в самой работе.

Между тем Аргамаковой надоело пребывать в молчании.

– А проявите любезность, многоуважаемый Флоренций Аникеич, развлеките даму рассказами о Тоскане.

– Я не знаю, что именно вас развлечет, – пробубнил Листратов. Его полностью занимала композиция, и не подбирались слова для праздной болтовни. Производить два действия одновременно он не умел. – Хотите, расскажу вам про синьора Буонарроти? – протянул он, примеряя ей высокую прическу. – Или про синьора да Винчи? Оные ведь оба жили во Флоренции. Впрочем, тут нужно сначала видеть их произведения…

– Пожалуй, нет, я бы предпочла не сегодня. Мне любопытнее про жизнь, про женское сословье, про то, как устроена у тосканцев семья.

– Да я же про оное ничего не знаю, – запинаясь, кое-как пробормотал Флоренций. Ему показалось, что найдено удачное решение – бюст без излишеств в четверть оборота. Ведь что важнее всего в Леокадии Севастьянне? Большие умные глаза. Надо их устремить в сердце зрителя и не отвлекать прочими ненужностями. Сейчас ему нужда дезертировать со словесного фрунта и целиком отдаться работе, поэтому он сказал: – Знаете что? Лучше вы извольте рассказать о себе. Так станет проще выстраивать образ. Я буду понимать, о чем вы думаете, чего хотите, и оно поможет выпестовать идею.

– Идею? В простом портрете нужна идея? Что ж… Если так… Вы, пожалуй, должны кое-что обо мне знать. Такое знание и вправду поможет выбрать правильный – как вы это называете? – образ. Так ведь? К вящей досаде, ни толики примечательного я поведать не могу. Простая женская история, таких сотни… Мне не повезло появиться на свет самой затрапезной поповной. Я выросла в провинции, света не видела и даже не мечтала. Между тем меня всегда и безоговорочно тянуло к познаниям. Батюшка научил читать, с тех пор я забыла про детские шалости. Брак мой поначалу мнился мне счастливым, пока я с величайшим огорчением не почувствовала, что мы с Мелентием страшно далеки друг от друга. Его занимали одни лишь деньги, меня же только чистое и безыскусное счастье, каковым Господь наш благословил род человеческий. Я много старательно думала и изучала сей предмет, теперь же могу с гордостью заявить, что наверняка знаю путь сделать всех счастливыми… – Она гордо задрала подбородок, шарфик пополз вниз, под ним скоротечно мелькнул беленький лучик, но тут же розочка вернулась на свое место. – Вы улыбаетесь? Не верите мне?

Флоренций действительно не смог удержать внутри усмешку, и она вылезла на лицо препротивной гримасой. Он посетовал на себя и начал сумбурно разуверять заказчицу:

– Ни в коей степени не смею усомниться в ваших словах. Сам я не искушен в зыбкой материи счастья, но оное не дает повода к недоверию. Буду рад послушать. Может статься, и сам просвещусь. – Говоря это, он продолжал стирать с доски штрихи и накладывать новые.

– Так вот, чтобы вы знали: счастье человеков лежит в способности найти единственно правильного спутника жизни.

– Как? – Он опешил и даже уронил мелок.

– Именно так и ни в коей мере иначе. – Она со смехом поправила шарфик, взбодрила розочку и стряхнула невидимую пылинку с пышной юбки. – У нас принято уповать на любовь либо талдычить, дескать, браки сотворяются на небесах. Ничего подобного! К таинству созидания семьи надлежит готовиться, как к самой важной службе. Потому что выйти в отставку, к вящей досаде, не получится. Намереваясь посвятить себя тому или иному тайному или явному поприщу, судари готовятся, стараются, долго и задорого учатся. А в брак вступают на авось, походя, уповая на провидение или на родителей. Разве это умно? К примеру, расскажу вам про свое несчастливое замужество. Мой суженый не был глупым или тусклым, просто он обладал недюжинной страстью к стяжательству. Вы скажете, что это непохвальная черта. Отнюдь. Вполне себе человеческая, обычная. У него имелась дальняя кузина, с кем он сблизился еще в детстве, а потом, повзрослев, стал лучшим другом. Та Есения Елисеевна больше всех иных благ ценила достаток, прижимиста была не по-девичьи. Им бы пожениться – отличная выпестовалась бы семья. Однако так не вышло: для барышни сыскалась блестящая партия – молодой пригожий дворянин из богатого дома. Они начали жить сразу на широкую ногу. Есения Елисеевна к такому не привыкла, она боялась баснословных трат, праздники и наряды ее не радовали, от транжирства супруга плохо спалось. – Аргамакова посмотрела на Флоренция и нашла в его лице скептический прищур. – Напрасно вы изволите улыбаться! Вам мнится, что все дамы – пустышки, кому лишь бы сорить деньгами и пускать пыль в глаза. Вовсе нет. Есению всегда пугал призрак нищеты, потому как ее воспитала бывшая в крепости бабка. Радовало же ее совсем иное – полные закрома. Супруг треволнений ее не понимал и не разделял, продолжал жить по своему усмотрению, думая, что тем ублажает и свою суженую. Однако кислое пребывание ее не оставалось незамеченным: на их пир, к вящей досаде, все меньше приходило приличной публики, все больше прохвостов, крикливое мотовство дома породило дурные слухи. Наблюдая это, муж все больше тратил, жена все больше тускнела. Дошло до того, что он завел себе актрису, спустил на нее все капиталы. Они обеднели, пришлось перезакладывать имение и терпеть жестокую нужду. Есения с горя зачахла, супруг спился и сгорел.

– Печальная история, – хмыкнул Флоренций.

– А вся беда в чем? В том, что они подходили друг для друга как дойная корова и породистый скакун. Совсем из разных сфер! Теперь возьмем моего собственного мужа. Его приискала маменька (Царствие ей Небесное), как оно было заведено в пору ее молодости. Мелентий не был грубым или жадным, у него просто не отросли крылья. Мне с ним ужасно скучалось, просто до зубовного скрежета. И он не радовался моему безобидному досугу. Музыка, книги, философия – это все представлялось ему непостижимой мишурой, пугало… Вы ведь знаете, что человека зачастую пугает то, чего ему не дано постигнуть?.. Мы не веселились, не шутили, даже не откровенничали: каждый заперся в своей коробочке и не казал оттуда носа. Возможно, оттого он и захворал, а впоследствии отправился прежде срока в лучший из миров. Вам ведь известно, что многие хвори проистекают от нервов и хандры.

– Примите мои глубочайшие соболезнования, – пробормотал Флоренций. Он перестал рисовать и внимательно слушал.

– Не стоит. Это все прошлое. Я рассказываю вам эту историю, чтобы вы понимали, как исключительно важен правильный выбор супруга. Вот если бы Мелентий обвенчался с Есенией, как бы замечательно они зажили! Копили бы, радовались своему достатку, на досуге подбивали капиталы. От того произросло бы и довольство, и крепость духа, и, в конце концов, здоровье и счастье. А что еще надо?

Слушатель помолчал, меж его бровями залегла недоверчивая складка, на лице не читалось ни удивления, ни восхищения. Он отвел глаза к очередному наброску, на этот раз с подпиравшей подбородок рукой, и вынес вердикт:

– Пожалуй, вы чрезмерно приуменьшаете значение такой материи, как любовь.

– Любовь? Да как же вы еще юны и наивны! Научаться ведь надо единственно любви, ничему иному. Без нее все бессмысленно. Она как огонь в правильно устроенной печи. Будет тяга – запылает, не будет – погаснет.

– Стоит ли это понимать, что можно по наущению влюбиться и разлюбить?

– Именно так. Люди думают много веков, что нельзя, а я уверяю, что можно. Отсюда и счастье.

– Тогда я просто обязан с вами согласиться! И не только я один.

Опасная теория взбудоражила воображение, показалось, что привычный мир вот-вот перевернется и все станет прекрасно-карамельным.

– А ведь надо еще понимать, – удовлетворенно продолжала Аргамакова, – что брак рождает счастье не только для двоих, но и для всех их домочадцев, сиречь родителей и детей. Особенно детей. Как им расти, на кого смотреть, кем гордиться или кого стыдиться? Прожитое в благостном соседстве отрочество подарит обществу полезного члена, строителя следующей ступеньки счастливого и процветающего народа.

– Возможно, не берусь спорить: я еще не имел удовольствия обзавестись ни семьей, ни детьми.

– Поверьте, только брак, единственно верный брак способен обеспечить счастливое бытование души и пользительность ее для всего общества. Я вам рассказала про собственную венчальную ошибку, каковая сломала судьбы двоих и еще двоих. Вам мой пример кажется незначительным, больно уж сослагательным. Извольте. А не желаете ли послушать, как подобная же ошибка сломала судьбы тысяч?

– Охотно, – кивнул Флоренций, возвращаясь к своей доске.

– Буду несказанно признательна за ваше благожелательное внимание. – Рассказчица приосанилась. – Итак. Разглядим пристальнее сильных мира сего. Начнем с царя Иоанна Васильевича. Про него много говорено в закулисье, дескать, и зол, и жесток, и шестерых жен уморил. Но притом разве всегда он был таковым? Вы помните, что в самом начале царствования государь венчался с Анастасией Романовой из дома Захарьиных-Юрьевых? Летописцы называют ее «мудрая, нежная и благочестивая». Юная государыня умела кротостью усмирять супруга. Потеряв же ее, он потерял и себя, а в конце концов Рюриковичи потеряли и трон.

– Да, припоминаю. Верно ли, что первый из Романовых, Михаил Федорович, внучатый племянник царицы Анастасии?

– Верно. Царицу Анастасию очень любили в Москве, а после ее кончины Иоанн Васильевич предался отчаянию, занедужил мнительностью, непростительным жестокосердием, и через это полегло в землю много неповинных. Сотни и даже тысячи осиротели, овдовели.

– Неужели? Я об этом ничего не слышал.

– Вы ни толики не любопытствовали. Власть не любит понапрасну вспоминать неприглядное. А про царицу Анастасию более помнит народ, нежели государственные мужи. Вот так семейная идиллия сказалась на жизни целого отечества. Между прочим, нашего с вами Отечества.

– Вы, Леокадия Севастьянна, весьма убедительны, но ваши доводы более прилежат сфере допустимостей.

– Я позволю себе припомнить случай, когда коронованные супруги жестоко мстили и ввели целые государства в пучину смут и разорения. Вы слышали о «французской волчице» Изабелле?

– О дочери короля Филиппа Красивого? Конечно, и премного. Я более научен западным летописям, нежели отечественным. Оно оттого, что на всякого монарха или духовное лицо приходится целая галерея портретов. Вот оттуда и черпаю свои познания.

– И славно. Значит, вам будет проще меня понять. Изабеллу выдали за Эдуарда маленькой девочкой, ей были чужды брачные таинства, равно как и цели. Между тем король, распоясавшийся от безнаказанности ввиду молоденькой и совсем глупенькой спутницы, стал сущим преступником. Пресытившись прочими излишествами, он кинулся в пучину непотребства. Надеюсь, вас не фраппирует моя откровенность? – Рассказчица пристально посмотрела на Флоренция, и он снова восхитился, какая же умная и прямодушная женщина заглянула в его скромную мастерскую! Он не привык ждать от дам интересных бесед, тем паче с пряностями. Теперь лицо ее казалось совсем особенным: не только глаза, но и диссимметрия, короткий упрямый нос, низкий чистый лоб – все это смотрелось гармонично и убедительно, теперь он смело мог полагать, что в юности Аргамакова слыла редкой красавицей, да и нынче отнюдь не утратила привлекательности. Она же, убедившись в его полной увлеченности обсуждаемым предметом, продолжала: – Клика венценосного Эдуарда быстро запихнула себе за пазуху королевскую волю. До того кроткая, королева Изабелла превратилась в побиваемую изгойку и в конце концов взбунтовалась. Она в ярости покинула Англию и поселилась вместе с сыном у родного брата – французского короля Карла Четвертого. Распятая унижением Изабелла кинулась в объятия любовника, заклятого мужнего врага. Под гнетом его уговоров она с войсками отправилась через Ла-Манш свергать злодея мужа с его законного трона. Не могу удержаться, чтобы не поделиться с вами пикантной деталью: в тот поход королева надела вдовьи одежды. Мятежники обезглавили короля и правили вместо малолетнего наследника как регенты, пока мальчик не возмужал и не отнял принадлежащий ему по праву трон. Итого первый результат венчальной ошибки – войны, смуты, разорение для страны. Для Англии. Но это еще не все.

– Да разве ж оного недостаточно? – воскликнул впечатленный Листратов. На этот раз его поразила образованность этой сударыни, как прежде дерзость ее суждений.

– Недостаточно, – припечатала она. – Английский трон расшатался, и это повлекло за собой множество бед для всей Европы.

– Так уж и для всей?

– А как вы думали? Его величество Эдуард Третий, не желая приносить присягу французскому королю в качестве аквитанского герцога, вместо того предъявил свои права на трон Франции. Он, дескать, родственник по материнской линии. Это послужило ни много ни мало к началу Столетней войны.

– Ну, вы уж простите меня, но брачные баталии родителей мало соотносятся с политикой их сына.

– Вовсе нет. Он просто получил такое воспитание и такой пример. Живи он в дружной и приятственной семье, характер сложился бы иным.

– Не исключено, однако и не доказано! – Ваятеля охватил азарт. Рука его застыла, образ Аргамаковой уже выкристаллизовался в воображении, теперь набросать его уверенными штрихами – дело четверти часа.

– Какой вы, однако, упрямый! – Собеседница не разозлилась, а, наоборот, пуще прежнего раззадорилась, даже развеселилась. – А что скажете о Генрихе Восьмом Английском по прозванию Синяя Борода? Слыхали ведь о нем?

– Ну как же, как же! Самый демонический персонаж в пантеоне! – Флоренций всплеснул руками и снова – уже который раз! – уронил на пол рисовальный мелок.

– Не буду рассыпаться подробностями. Я вижу, вы и так прекрасно осведомлены об этой истории. Теперь подумайте же, насколько иначе сложилась бы судьба его владений со всеми проживающими там людьми, если бы в самый первый раз венчаться ему не с Марией Кастильской, а с особою, более подходящей по нраву и склонностям? Это ведь не быть целой новой церкви! А многим сотням и тысячам душ, напротив, быть, есть, пить, производить на свет детей. А может, среди тех нерожденных затесался какой-нибудь редкий талант? Лекарь, что мог сыскать эликсир бессмертия? Или инженер, что построит безлошадную телегу? Или ваш брат художник?

– Все оное могло случиться и при иных обстоятельствах. Но про Синюю Бороду вынужден согласиться с вами. Здесь Англии точно не посчастливилось с монаршьей избранницей.

– А теперь представьте себе… – Леокадия Севастьянна понизила голос. – Вы ведь умны и вполне широких взглядов! Просто представьте, что стало бы с нашей Отчизной, приведи царица Наталья Кирилловна молодому Петру не скудную умом домостроевскую клушу Прасковью Лопухину, а особу, сходную нравом и влечениями с государем? Как бы сей день бытовали? А венчайся Петр Федорович не на худосочной Фике Ангальт-Цербстской, а на скромной православной дворяночке хорошего рода?

Флоренций задержал дыхание и прислушивался к каждому шороху. Таких крамольных разговоров он в Полынном не слышал ни разу за всю жизнь. Но суть беседы получалась жутко интересная, просто сворачивающая набекрень голову. Выходило, и в самом деле от брака зависело счастье и достаток бесчисленных поколений. Хорошо или плохо, но судьбы держав писались именно в альковах. Чтобы не выглядеть испуганным кроликом или глуповатым телятей, он подал реплику:

– А мне на ум пришел случай из совсем далекого края – Шахерезада и ее тысяча ночей.

– Верно, везде одно и то же, – похвалила Аргамакова. – Заодно уж и царицу Тамару припомним. Ее ведь выдали изначально за киевского князя Юрия Боголюбского, да тот не удержал в руках вожжей. Вот еще одна пропажа с русского корабля. Найди ей жениха посолиднее, мы бы еще в Средневековье потягались с османами за Кавказ.

– От всех этих тысячелетних историй нам с вами проку мало. – Ваятель решил дипломатично закруглить брачные шествия царей и королей. – Если бы не стряслось одно, могло нагрянуть другое. Слишком они далеки от сегодня.

– Далеки? Тогда позвольте вам пример из близкого. У корсаковского конюха Сидора жена загуляла с одним малопочтенным барином. Он ее убил, а потом спился. Как вам?

Листратов опешил:

– Д-да, я помню Сидора, однако не знал, что с ним приключилось. Оное печальное происшествие, по всей вероятности, имело место в мое отсутствие.

– Какая разница? Не угадал в свой час невесту – пошел плодить несчастье. И таких еще сотни и тысячи.

– Вы, Леокадия Севастьянна, из крайности в крайность… Но Бог с ним, убедили, уверовал я в вашу теорию. Что же дальше? Как излечиваться человекам от оной хвори?

– Я даже ни мгновение не тяготилась мыслью, что не удастся вас убедить. – Довольная гостья опять засмеялась. – Излечиваться нужно единственно пониманием. У нас ведь смотрите как: все решают родительские капиталы или страсть. Оба эти рычага плохо действенны. Богатство, достаток приходят трудом, а изрядно трудится тот, у кого дома все ладно, спокойно, благополучно. Капиталы родятся не от собственно прибыли, а как результат разумного и рачительного хозяйствования. Можно выиграть миллион и тут же спустить. А если браться за дело с поющим от радости сердцем и светлой головой, то оно принесет не только прибыток, но и удовольствие. Как известно, поприще, от коего проистекают удовольствия, становится излюбленным, и к нему возникает неизменная тяга. Вот вам все про капиталы.

– То есть при сватовстве вовсе не следует глядеть на приданое?

– Ни даже вскользь одним глазком! Счастье более зависит от телесного созвучия, нежели от длинного рубля. – Она внимательно посмотрела на Листратова, он же, услышав про телесные дела, сконфузился и покраснел. – Что? Вам непривычно называть вещи своими именами? Позвольте, сударь, это форменное ханжество. Будь вы нудным стариком, я не была бы так многоречива, но ведь вы еще только начинаете жить, у вас впереди женитьба и многая-многая. Именно вам, дражайший Флоренций Аникеич, рекомендуется смотреть на вещи широчайшим охватом. – Дама подождала, не найдется ли у него возражений, потом продолжала, как будто вела урок домоводства. – Телесность порождает счастье ни с чем не сопоставимое, и открещиваться от нее – все равно что выбрасывать на помойку свою судьбу. Но самое наипервейшее – это все-таки сходные нравственные устои. Они служат фундаментом, на который и опирается счастливый брак. Единомыслие, общность интересов и взаимоуважение – вот три кита, опора всякой семьи, начала, способные созидать счастье не единственно мужа и жены, но и всея людской поросли.

Флоренций выдохнул, ему захотелось похлопать в ладоши, как в опере. Суждения этой незаурядной дамы выходили за пределы привычного, ошпаривали кипятком. Выходило, что Господь всеблагой и всеведущий в самом деле предуготовил каждому его половинку, да глупые людишки все напутали, испортили. Вроде бы и ничего нового, а с другой стороны, сказанное ее словами все выглядело совсем иначе. Он оглядел свою пустую мастерскую: все это предстояло заполнить счастливыми и несчастливыми людьми в дереве, камне или бронзе. Пожалуй, помыслы Леокадии Севастьянны могли пригодиться ему на будущее для отражения идеалов, к коим стремились персонажи. Про свое собственное счастье он не думал, оно представлялось только в ваянии, в заказах, в творческих удачах – никак не за семейным столом.

Пришла пора подводить итог первого сеанса. Ваятель подозвал к доске свою заказчицу:

– На мой вкус, вам нет смысла тратиться на платья и прочую декорацию. Ваше одухотворенное лицо достаточно полно содержанием, чтобы сделать оное покрупнее.

– Покрупнее? Что сие значит?

– Ростовая фигура предполагает, что лицо будет вдвое меньше натуральной величины, там не удастся уделить внимание выражению. В бюсте же лицо занимает зрителя целиком. Оно больше, оттого и подробнее.

– Разве нельзя сделать фигуру целиком побольше, чем я выросла на самом деле?

Листратов замялся. Слишком долго и слишком много надо ей объяснять, а он сейчас вовсе не в ораторском настроении, наоборот, в раздумчивом, под впечатлением ее суждений. Но все равно заказчица ожидала ответа. Он кротко кивнул:

– Можно сделать скульптуру любого размера, однако надо понимать, что высота потолка в помещении не допускает великих пропорций. Следует примерять рост к интерьеру. Если вы хотите изваяние значительно больше среднего человека, то его надлежит устанавливать в парке либо на площади.

– Ох, да, теперь поняла. Надеюсь, мне еще случится заказать огромную скульптуру, дабы водрузить ее где-нибудь на санкт-петербургском прошпекте. – Она опять расхохоталась, просто не уставала веселиться целый день. – Это будет памятник женщине, раскрывшей загадку счастья. И ему станут кланяться все новобрачные!

– Спешу вас заверить, что всегда рад исполнить оный заказ! – Он шутливо поклонился. – Так вы согласны с бюстом? – Они совместно принялись рассматривать рисунок. На доске отсутствовало лицо, только поза: изогнутая шея, стремительный жест правой рукой, как будто модель что-то доказывала, – энергичное, порывистое движение.

– Да полноте! Это ведь и впрямь я: увлекающаяся болтушка. – Она захлопала в ладоши.

– Однако не будем поспешать. Мы лишь единожды купно постарательствовали, давайте возьмем время на обдумывание и встретимся через наделю.

– Хорошо. Как велите, так и сделаем. Я полностью вам доверяю, Флоренций Аникеич. Буду в грядущую среду и непременно расскажу, как именно следует избирать спутников и как этому следует научаться.

– А что, имеются секретные навыки? – удивился он.

– Еще бы! Именно означенным я и занимаюсь! Веду кружок, так сказать. Посему не грустите – нам сыщется о чем побеседовать.

– Нимало не сомневаюсь, – прошелестел удивленный ваятель.

Он проводил свою гостью и принялся расхаживать по аллеям вкруг усадьбы, перебирая подробности нового знакомства… Интересная женщина, умная и раскрепощенная… Почему-то раньше думалось, что никого подобного в родном медвежатнике вовсе и не водилось, это все диковинные экземпляры из заморских зверинцев. А тут и Леокадия Севастьянна, и Савва Моисеич – одна прельстительней другого.

Не хотелось спешить к столу и держать отчет перед Зизи, а та ведь точно станет выпытывать позлее, нежели в Тайной канцелярии. Флоренций побрел по саду, незаметно убыстряя шаг. Уставшие в долгом стоянии ноги радовались мягкой пыли под подошвами. В голове шумели слова Аргамаковой – смелые, умные. Не то чтобы он соглашался с ее теорией венчальных ошибок, нет. Об этом ваятель мало размышлял, не имел собственных убеждений. Даже и не желал тратить время на подобные максимы. Притом звучали они вполне ладненько. Если бы намеревался в скором времени жениться, непременно занялся бы, а так неинтересно, не про него. Если же посмотреть со стороны, то теории премудрой Леокадии нравились и не нравились одновременно. Привлекала бесспорная логика, отталкивала же малость, коя уготована самому волшебному из бытовавших под небом предметов – любови. Здесь что-то не лежало к сердцу, а что – думать о том опять же не хотелось.

Лето приняло у весны бразды правления, готовилось к Ивану Купале – до него предстояло подождать две недели с небольшим. Сумерки не спешили обнять усадьбу, они прижимались к реке, делая ее волны грозными, недовольными. Флоренций очутился у обрыва и только теперь заметил, что едва не бежит вприпрыжку. Он постоял на берегу, помечтал. Если здесь, в Полынном, пойдут заказы, то все образуется с карьерой и без Санкт-Петербурга. Эх, славно-то как! Соблюсти долг и следовать призванию – что может привидеться лучше?

Монастырка заглушала все звуки, поэтому он не услышал оживления сзади, в открытых настежь окнах гостиной, и обернулся, лишь распознав громкий оклик. Степанида звала его к барыне. Ну вот, теперь Зизи станет дуться, что не поспешил сиюминутно с докладом. Скучно ей, вот и хочет сопричастности. Он нацепил на лицо блаженную улыбку и приготовился шутить, заодно замечая себе, что благодаря теориям Аргамаковой у них с опекуншей появились темы для бесед не на одну неделю долгих завтраков и обедов.

Зинаида Евграфовна сидела не одна: по комнате расхаживал добродушный домовой Кирилл Потапыч Шуляпин. На нем трещал по швам все тот же светло-фиолетовый камзол, на оттоманке скучала казенная треуголка. Оказалось, Листратов в своих грезах пролетел мимо его тарантаса и мерина. Увидал и не придал значения. Совсем ополоумел! Замазывая оплошность, он с излишней приторностью отвесил гостю поклон.

– Ну, господин ваятель, не надумали сознаваться? – спросил капитан-исправник после дежурных приветствий. Он потирал пухлые ладони, словно они у него озябли. Зизи не выказывала намерения хлебосольничать – значит, предполагала недружественность визита.

– В чем сознаваться? – тихо спросил Флоренций.

– Как в чем, тьфу-ты ну-ты? Как дело было!

– Как было? Я уже все вам рассказал. Или вы все же располагаете сведениями, что тем несчастным был не господин Обуховский?

– И это тоже.

– Признаться, я весьма удивлен, потому как привык доверять своим глазам, однако об этом я уже толковал, нет резону повторяться. Между тем оная ошибка не исключена. Кто ж не ошибается? Разве что Господь Бог?

– Отнюдь. Не ошибается российское правосудие, смею вам доложить. – Капитан-исправник хищно подкрутил ус. – Что же до господина Обуховского, то есть подозрения, что он убрался как раз в те земли, откуда вы соизволили прибыть. Так что соображения, сударь мой, множатся.

– В Тосканские земли? – Листратов не смог сдержаться от возгласа и вдобавок отчаянно захлопал ресницами.

– Почти, – туманно ответствовал гость.

– Но ведь… но ведь мы не имели с ним сношательства ни здесь, ни там. Ежли имелись у Ярослава Димитриевича приятельства или тайные связи во фряжеских землях, об оных я не осведомлен.

– И так может быть. А может быть, и нет. Тем не менее он состоял в корреспонденции с дамой как раз из тех мест. Письмецом разжился мой десятский, оно запало за комод, потому своевременно и не было сыскано.

– Сыскано? – В голосе мешались изумление и недоверие.

– А как же, тьфу-ты ну-ты. Прочую корреспонденцию сей господин изволил изничтожить, сжечь у вас на глазах. – Кирилл Потапыч крякнул то ли досадливо, то ли удовлетворенно. – А одно-одинешенько сохранилось.

– И о чем же свидетельствует оный факт? – Флоренций наклонил голову, вроде прислушиваясь, хотя капитан-исправник произносил свои реляции вполне громко и внятно.

– Ни о чем напрямик, но о многом вскользь. Очень удобненько, сударь мой, притвориться мертвым и сбечь к теплым морям. Или вам так не кажется?

– Не кажется. Потому как я слышал, что в оных местах у господина Обуховского имеется несравненная невеста.

– Вот касательно ее-то письмецо приоткрывает много интересного, сударь мой. Однако ваша роль во всем этом мне представляется до сих пор неясной, посему и беспокою раз за разом… М-да, раз за разом. – Шуляпин сильно и неспешно потер переносицу, вроде хотел прогнать морщинку.

– И что сия за роль?

– Роль вспомоществовательная, отнюдь не главенствующая, сударь мой. Тем не менее… – Он замялся и потянулся взглядом за кувшином со взваром, который чудом появился на столике непосредственно во время разговора.

– А вы не слыхали побасенок, дескать, будущий тесть косился в сторону достопочтенного Ярослава Димитриевича? Не могло ли в том сокрыться некоему умыслу? – Листратов решил блеснуть осведомленностью.

– Что? Дескать, Ипатий Львович не рад породниться с Обуховским? Нет. Ни разу о том не слыхивал. Господин Янтарев в высшей степени положительный сударь и не смеет помышлять о вероломстве. Вот так.

– Это делает ему честь.

– Несомненно. Притом про Ярослава Димитриевича, к величайшему моему сожалению, я не имею оснований отзываться столь же лестно. И вообще, к чему бы сжигать бумаги, вещи? А? – Кирилл Потапыч налил полный стакан ягодного взвара, не спеша выпил, вытер ставшие алыми губы. – Не иначе как с целью сокрыть нечто непристойное. И почему бы не оставить прежде убиенное тело – чужое тело, – а вещами и бумагами только навести на след, дескать, погиб не кто иной, как Обуховский?

– Вы уже делились оным предположением, – буркнул Флоренций. – Мне нечем ответствовать. Вам надлежит только разыскать и допросить ямщика, Василия Конопаса.

– Ну как же, как же… Разыскали уж. Нашелся ваш Васька Конопас… И знаете что? – Исправник сощурился, согнул в коленях ноги, казалось, сейчас взмахнет руками, распахнет полы и оттуда полетят по гостиной гуси-лебеди. – Васька Конопас не подтверждает ваших свидетельствований. Говорит, что вы могли быть там, рядом с Обуховским.

– Что? Вот так натюрморт! – Флоренций рухнул в кресло, схватился руками за голову. – Да как же я мог быть на островке, когда ехал с ним в одной карете?

– Да… Что выехали вместе из Стародуба – это он подтверждает. А вот что вместе смотрели, как Ярослав Димитриевич бухнулся в костер, – того нет, не подтверждает.