Лучшее лекарство от тоски и пустых, без соли, сахара и дрожжей, смятений – это труд. Не абы какой, а с пользой. Хотя и телесная мука тоже сгодится. Одолеваемый остатней болью от ожогов, уставший хлопотами по реновации флигеля Флоренций не нашел в себе сил пережевывать нехорошие домыслы Кирилла Потапыча и давиться ими – он попросту уснул. Степанида обрабатывала раны волшебной мазью Саввы Моисеича уже в промежутке яви с дремотными видениями. Не успел пробудиться поутру и напиться кофею, как прибежал артельщик, потребовал указки касательно нового порога, там встал вопрос про дранку, потом про карниз – в общем, суета заслонила и обидное пустословие капитан-исправника, и саму жуть. Вся суббота прошла в побегушках, голова трещала от зодческих задачек. Перед обедом Зизи получила записку, расцвела, поделилась светлой новостью, дескать, завтра пожалуют ее старинные приятельницы поглядеть на возвернувшегося воспитанника. Листратов не придал этому событию никакой значимости. Потом опекунша собралась и укатила по своим секретным повинностям, этот факт раздосадовал: потребовалось срочно решать касательно половых досок – маслить или скипидарить, – и дело застопорилось по причине отсутствия хозяйки. Так и не успел укоряемый во всех смертных грехах Флор Аникеич как следует напугаться или отчаяться, хотя не мешало бы: правосудие в России отправлялось по настроению, надеяться на него – все равно что удить в непроверенном месте.

Воскресное утро обрадовало легким дождиком, но уже после завтрака небо залазурилось. Обитателей Полынного ублажала тишина, потому что за два минувших дня они успели пресытиться стуком, шорканьем и матерным гулом. К обеду Зинаида Евграфовна велела Флоренцию принарядиться, сама тоже сменила чепец на выходной, повесила на шею самоцветные бусики, которые чудесно смотрелись поверх оборчатой белой блузы.

Коляска с дорогими гостями остановилась у крыльца сразу же после разноса, который Степанида устроила недоглядевшей за гусями Дуняше. Это хорошо, иначе весь скандал вылился бы перед зрительницами и опозорил барыню. А так ничего страшного – просто будет завтра к столу запеченный гусь с яблоками и еще два соленых в кладовке. Едва заплаканная Дуняша убралась в девичью, а разгневанная разором ключница – на кухню, подкатила бричка. В то утро Анфиса Гавриловна с Марией Порфирьевной встретились перед церковью в Малаховке, после службы уселись в один экипаж, покатили в Полынное и всю дорогу оживленно переговаривались.

Зинаида Евграфовна не раз веселила Флоренция анекдотами про их замечательный дуэт – самых отъявленных любительниц посудачить на весь уезд. Она говаривала со смехом, дескать, зачем нужны «Губернские новости» и прочая газетная литература, коли Анфиса Гавриловна и Мария Порфирьевна сами могут рассказать все до единой новости и каждую изрядно приукрасить? Давеча у Полуниных усадьба загорелась, так они быстро разведали, кто виноват и за что мстил. И всем объявили: это обманутый купец приехал тайком ночью и подпалил, хотя того никто и не видел, и не слышал, и торговал сей безвинно опороченный вообще в другой стороне. Все равно завиноватили, потому что сплетнями земля полнится. А что пьяный конюх фонарь в конюшне забыл, так то мелочи несущественные. Или, к примеру, падеж птицы у предводителя дворянства – это ж неспроста! Это же обиженные мещане порчу навели за то, что не отдал им в грошовое пользование выморочную заречную мельницу, а отдал за хорошие деньги корсаковскому приказчику. Что правда в их словах, что вымысел – никто толком не знал, но слухи в нарядных гостиных шипели голодными змеями, сворачивались в тугие клубки, разносились на башмаках визитеров, вместе с яблоневыми лепестками залетали в окна к любопытным.

Разумеется, окончательное прибытие молодого ваятеля в родные глухие леса требовало подробного и красочного освещения, притом и добрался-то он не без приключений. Поэтому сударушки уже пятый день одолевали Зинаиду Евграфовну просьбами и вот наконец были допущены на рандеву. Плотный, не по комплекции шустрый кучер соскочил с передка, распахнул дверцу, откинул лесенку. Тощая Анфиса Гавриловна выпрыгнула первой, лихо подобрала шуршащую зеленую юбку и приготовилась штурмовать ступени. Она смотрелась незрелой грушей: сверху заостренный конус шляпки, снизу тяжелые муслиновые объемы. Пухленькая невысокая Мария Порфирьевна не без труда выползла следом. В фиолетовом платье она походила на черносливину – плотненькая, налитая, румяная. Супруг Анфисы Гавриловны давно почил, отчасти не снеся ее непоседливости, зять ходил в генералах, и она сильно гордилась осведомленностью касательно военной кампании восемьсот пятого года.

В отличие от наперсницы Мария Порфирьевна доныне проживала в счастливом замужестве, ее добряк прощал женушке все на свете, лишь бы не донимала. Обе их дочери уехали с мужьями, старикам вдосталь скучалось и не наблюдалось поводов запираться в своем уютном поместье.

Выпустив на волю пассажирок, кучер побежал известить хозяев, но опоздал: дверь уже распахнулась, сама Зинаида Евграфовна выплыла навстречу, пренебрегая всеми положенными этикетами.

– Ах, дорогие мои! Заждалась! – Она протянула руки и едва не потащила гостей в дом. – Ну, как прошло? Чем есть порадуете?

– Все обговорили наилучшим образом, не переживайте, матушка моя, – заверила Мария Порфирьевна.

– Да верно ли? – Донцова приложила к груди руку, в глазах ее плескался радостный испуг.

– Не извольте сомневаться, душечка! – Анфиса Гавриловна взяла ее запястье, делясь собственной убежденностью.

– Я сейчас в обморок упаду!

– Ни в коем разе. Сей же час все обстоятельно расскажу, и вы поймете, что дело верное.

– Лучше я расскажу! – втесалась Мария Порфирьевна.

– Нет-нет! – Хозяйка понизила голос. – Он дома. Не хочу, чтобы слышал. Вы шепотком…

Гостьи переглянулись, потом наклонились к ней с двух сторон и зашелестели превосходными новостями. По мере продвижения их сюжета взгляд Донцовой светлел, хитрел, обзаводился веселыми чертятами.

– Ну все, голубушки, все. Поняла. Я есть и поверить боялась. Теперь пойдемте представлю вас.

– Ох, господи, будто мы незнакомы, душечка, – протянула со светской гнусавостью Анфиса Гавриловна, но на всякий случай поправила напомаженные букли.

– Вот и будет о чем побеседовать, не правда ли? – простодушно и совсем по-старушечьи обрадовалась Мария Порфирьевна.

– Нет-нет! – снова всплеснула руками хозяйка. – Не вздумайте, Бога ради! Я сама, после… Иначе все попортите, выйдет конфуз.

– Да чего ж вы боитесь-то, Зинаида Евграфовна?

– И то? Чем же мы попортим, матушка моя?

– Просто прошу: сделайте по-моему. Я его с малолетства воспитываю, кому, как не мне, предугадать, как есть лучше.

В эту минуту по лестнице спустился Флоренций. Хороший его фрак сгорел, выуженный из запасов огуречный полукафтан немного жал в плечах и, кажется, вышел из моды. Белым жилетом нынче тоже никого не удивить, зато тот сверкал, как новенький. Прямые светло-серые штаны он любил всей душой за удобство, правда, они износились, но новенькие кюлоты, в каких щеголяла одна знать, обгорели и отправились на заплатки.

Он раскланялся по всей заморской моде, барыни ахнули и замахали руками:

– Как вырос-то Флоренций свет-Аникеич!

– Возмужал. А то все ж пострелом!

– И красавец писаный!

Анфиса Гавриловна не сдержалась и расцеловала ваятеля в обе щеки, за ней Мария Порфирьевна, но та вдобавок прикладывала к глазам платочек.

Все вместе они чинно проследовали в гостиную, Зинаида Евграфовна позвонила, чтобы накрывали к обеду. Пока длилось ожидание, Флоренций рассказывал о своем бытовании вдали от родных мест, у него выходило скупо, все больше о скульптуре и живописи. Гостям же хотелось перченого или сладенького, искусством они интересовались мало.

Хозяйка пригласила в столовую. Среди закусок мерцала янтарная икорка, лежали стопкой блины, посередине скалилась фаршированная щука, вокруг нее водили хоровод мелкие вазочки с маринованным чесночком, крохотными помидорками, свеколкой под белым соусом, солеными груздями, жареными опятами, колотыми орехами, сырами и улиточным паштетом. На первое подали уху из севрюги – золотистую, как летний полдень. На второе принесли жаренных в сметане карасей.

– Скоромного не подаю, только рыбное, – гордо заявила Зинаида Евграфовна.

Гости ее похвалили и отдали должное угощенью. Вместе с аппетитом на них напала жажда делиться новостями. Анфиса Гавриловна покосилась на скучающего Флоренция, сделала постное лицо.

– Мы уже наслышаны, голубчик, о малоприятности, коей завершилось ваше путешествие. – Она откашлялась, следя, не сделает ли Донцова неприметный знак, однако та слушала с интересом, а воспитанник ее и вовсе отложил вилку. – Так вот, все домыслы касательно иноверия молодого Обуховского пустопорожние. Не водилось за ним отступничества.

– А мне и сразу в то не верилось, – поддержала подругу Мария Порфирьевна. – Его батюшка покойный был примерным христианином, да и вообще отменным господином.

– Так уже пошли слухи об иноверии? – Листратов ухмыльнулся. – Скорехонько ж, однако.

– Погодите, голубчик, – тоном явного превосходства перебила его Анфиса Гавриловна. – Я ведь обо всем осведомлена из первых рук, не извольте сомневаться. На днях из Москвы вернулся Ипатий Львович. Вернулся специально по сему печальному поводу. У него в молодости имелись крепкие сношения с упокойным Димитрием Ивановичем Обуховским, папенькой упокойного Ярослава Димитриевича. Они ходили вместе против шведов и навсегда сдружились. Там все сложилось у них как в былине про Илью Муромца. Был и Соловей-разбойник, и все прочие. Оба наши ратника попали в плен, а потом Димитрий Иванович обманом вывел всех полоненных из-под шведа, по его наущению перебили их немало и ушли с добычей. – Рассказчица лукаво подмигнула слушателям, отпила из чашки, чтобы освежить горло, и продолжила: – Подвиг Димитрия Ивановича зиждился на редкой хитрости, иначе бы ничегошеньки им не удалось. Однако ночью на них снова наткнулись шведы, напали, и сеча бысть велика. Ипатий Львович обезручил, ни стрелять не мог, ни иначе обороняться. Он уже приготовился распрощаться с белым светом, а тут Димитрий Иванович аки коршун налетел, ворогов разметал, друга спрятал под крылом. Им удалось-таки убежать, спрятаться, потом по лесам пробираться к русским. Обуховский охотился, тем и кормились. Еще он ухаживал за раной Ипатия Львовича. Так и не бросил того – вывез на лодке. Болезный грести не мог, стенал и прижимал к себе сокровища шведского генерала. Еще просил те сокровища забрать в награду за спасение, но Обуховский не взял.

– Какие сокровища, мать моя? – встрепенулась Мария Порфирьевна.

– Да, Анфиса Гавриловна, какие такие есть сокровища? – грозно спросила Донцова.

Флоренций лишь старательно прятал усмешку.

– А вот какие, душечки. Большие. Это была добыча шведского генерала, а после битвы завладел ею не кто иной, как Ипатий Львович. Знать, и по молодости он был не промах. – Анфиса Гавриловна изловчилась и подмигнула всем троим сразу. – Вот те богатства и совал он Обуховскому, да тот руки в карманы, и ни в какую. Не то чтобы побрезговал, просто посчитал, что не по-дружески оно. Многие беды претерпели они вместе и добрались наконец до своих. Там Ипатий Львович снова хотел отблагодарить Димитрия Ивановича, но тот опять не стал брать сполна, согласился только на малую толику. Ну, может быть, на половину.

– Малую толику или все же половину, мать моя? – влезла опять Мария Порфирьевна.

– Да какая разница, душечка?! – Рассказчица досадливо всплеснула левой рукой, так как в правой держала вилочку с соленым груздем. – Интересное дальше. После войны Ипатий Львович рачительно распорядился тем капиталом, а Обуховский имел несчастье все промотать. Первый богател, второй беднел. Но Ипатий Львович почитал себя должником и тщился тот долг непременно вернуть, однако Димитрий Иванович благородно отказывался и ни разу не упомянул, что лишь его стараниями товарищ увидел родную землю, а не остался гнить в чужой. Потом у них родились детки: у Димитрия Ивановича сынок Ярославушка, у Ипатия Львовича дочка Виринеюшка пятью годками помоложе. Тогда уж все переменилось. Паче заботясь об отпрыске, Обуховский припер старого товарища к стенке, давай, дескать обручим деток. Тот не желал, потому как у него уж намечался изрядный капиталец, а товарищ бедствовал. Ему бы проще деньгами откупиться. Но Димитрий Иванович не уступал, давай, мол, и все. Так они ударили по рукам, чтобы непременно детей обвенчать. Потом Обуховский потерял жену, а вскоре и сам скончался, имение запустело, но если оно совершенно не приведено в упадок и не ушло с молотка, то одними лишь стараниями Ипатия Львовича. Выросший Ярослав пошел в отца, не ленился, подвизался на службе, опять же по протекции нетрудно догадаться кого, но стезя то непростая и паче безденежная. Он совершенно разорился, задолжал, помыкал горя да вознамерился вернуться на вотчину, поправить дела женитьбой. Так и оказался здесь. Однако Ипатий Львович неспроста кормил с ладони молодого барина: он пожелал принять в благодарность великодушный отказ от прежних обязательств, то есть чтобы Ярослав Димитриевич не искал более руки Виринеи Ипатьевны. И тому бысть не суждено. Молодчик справно ладил с арифметиками и зрил свою выгоду прямо в корень, не мимо. Так он и настаивал, чтобы обвенчаться непременно, и за приданое, говорят, торговался. А теперь – вот.

– И что? – удивленно спросила Зинаида Евграфовна.

– Простите мне мое любопытство, – подал голос Флоренций. – Но кто таков оный Ипатий Львович?

– Как же так? – Мария Порфирьевна развела руками, а Зизи строго посмотрела на воспитанника. – Ипатий Львович Янтарев! Наипервейший богатей. Как же это Зинаида-то Евграфовна вас не просветили, батюшка мой?

– Господин Янтарев? Мануфактурщик? Прошу простить, конечно, я об оном наслышан, просто как-то не увязал.

– Всамделишно он никакой не Янтарев, а просто Ендырев. Дедушка его был однодворцем Ендыревым, а батюшка уж помещиком Янтаревым. Выслужился.

– С чего выслужился-то, матушка моя? – цокнула Мария Порфирьевна. – Дед его был брянским воеводой Ендыревым.

– Впервые слышу про такого воеводу.

– Постойте, не брянским, а черниговским. Наврала.

– Какая разница, – прервала их Донцова. – Давайте уж к Ипатию Львовичу.

– То-то… – Анфиса Гавриловна довольно постучала вилкой по краешку тарелки, стряхивая рыбьи косточки, отпила компоту и продолжала: – Будучи уличен в вероломстве, наш благопристойный Ипатьюшка Львович немало удручился. Он, видите ли, уже вознамерился обвенчать свою Виринею с кем-то из столичных титулованных, а тут нате – докучливый жених Ярослав. И не одного поля ягода, совсем не одного. Но у Обуховского имелся непобиваемый козырь, имя коему – заимодавец… запамятовала фамилию, однако из купцов. Тот не постеснялся указать на должок, и вот нате – склонил-таки Янтарева к невыгодному браку.

– Как интересно-то! – в один голос вскричали Зинаида Евграфовна и Мария Порфирьевна. – Выходит, между ними не наличествовало союзности?

– Про то судить не берусь, только о том, что знаю из первых уст, – с достоинством отвечала Анфиса Гавриловна. – С Ипатием Львовичем найти согласие непросто. Одно, что он мастер вести дела, и совсем иное, что характер у барина все одно шальной ветер: не знаешь, куда в другую минуту подует. Провинившегося приказчика он заставил на ярмарочной площади земные поклоны бить, собственного старшего сына из дома выгнал, отлучил за мизерное непослушание, на нерасторопного приказчика натравил псов, тот нынче заикается. Непрост батюшка Ипатий Львович, ох непрост. Ежли не по нутру ему пришелся Ярослав Димитриевич – а молва идет, что именно не по нутру, – то могло сотвориться Бог весть как.

– Так молва идет или доподлинно известно? – подначила ее Зизи.

– Молва. Доподлинно не знаю, – не стала зазнаваться Анфиса Гавриловна. – Между тем мне бы такой зять и самой не пришелся по нутру. Так чем же Ипатий Львович хуже нас, грешных? Он ведь доченьку пестует, она младшенькая у них. Вроде уже и земли прикупил на имя Виринеи Ипатьевны, две мельницы поставил.

– А про то верно или вдругорядь молва? – не утерпела Мария Порфирьевна.

– Вот про то верно. Земля и мельницы – это хоть на крест веди, матушка моя. Еще люди поговаривают о второй и третьей мануфактуре, а может, уже и четвертой. То ли в Белгороде, то ли в Могилеве. Никого не удивит, ежели и там и сям.

– Но это молва?

– Да. Я отменно разню молву и доподлинное.

– Погодите, матушка моя Анфиса Гавриловна. Довольно уж, запутали молвой. И довольно-таки перечислять богатства Ипатия Львовича. Давайте к сути, – нетерпеливо прервала ее Мария Порфирьевна.

– К каковой сути? Я просто рассудила, что с женитьбой на Виринее Ипатьевне перед молодым Обуховским открывалась торная дорога в самые первые люди всего уезда, а то и губернии. От такого счастья иному впору ополоуметь, не извольте сомневаться.

В комнате повисло ожидание, как будто умелый скрипач взял паузу и вот-вот готов разразиться бешеным, на грани яви и феерии финалом.

– И… что? – неуверенно спросила Донцова.

– Что? – Анфиса Гавриловна захлопала ресницами. – Ничего.

– Отчего эта жуть приключилась? – Глаза Зинаиды Евграфовны горели мрачным огнем, казалось, она готова взять гостью за шкирку и выкинуть из-за стола. Еще лучше – бросить в костер за недостоверный, покромсанный рассказ.

– А мне откуда про то знать? И никто не знает.

– Мария Порфирьевна! – гневно воскликнула хозяйка.

– Матушка моя, мы все наилучшим образом обговорили. Более никто ничего не знает.

– Обговорили, а самого главного не выведали.

– Матушка моя, ну не станем же мы придумывать, коли никто не знает! – Гостья пожала плечами и схватила ржаной хлебец.

Флоренций уткнулся в свою тарелку, желая скрыть напавший на него смех. Все это представлялось в высшей степени забавным: старая замшелая история рассказана с подробностями, а новая, свежайшая, осталась с отрубленным хвостом. В том, что богач не желал отдавать дочь за бедняка, не крылось никакой новизны сюжета. Неужто избавился? Но как удалось все представить в оной несоразмерности?

– А еще говорят, что к нам едет синодский чин разбираться, не завелись ли в наших местах идолопоклонники, что человеков живьем в костер кидают и потом едят, – тихо закончила Мария Порфирьевна. – Вы не слышали, Зинаида Евграфовна, правда ли?

– Правда! – отрубила Донцова.

– Мне думается, что до оного не дойдет, – успокаивающим тоном произнес Флоренций. – Я самолично видел, как господин Обуховский своими ногами шагнул в костер. Никаких идолопоклонников вблизи не присутствовало. Со мной ехал ямщик Василий Конопас. Он подтвердит мои слова. Господин Шуляпин отпишет в столицу, и этим все закончится. Нет поводу для паники.

Зинаида Евграфовна осуждающе покачала головой, Анфиса Гавриловна картинно приложила ладонь к высокому, исполосованному морщинами лбу.

– Точно ли?

– А как может быть иначе?

– Тогда выходит, загадок больше нет?

– Вот так натюрморт! – удрученно хмыкнул Флоренций. – Конечно, есть. Отчего господин Обуховский так жестоко поступил с собой – оно главная загадка.

– И отчего же, батюшка мой?

– Не имею чести знать, – отчеканил он излишне холодно, даже непозволительно холодно.

– И кто ее разрешит, голубчик?

– Да, кто же, батюшка мой?

– Что-нибудь непременно выяснится, любезные сударыни. Правда всегда выходит наружу. – Листратов говорил обнадеживающе, но лицо постепенно пасмурнело, серело, взгляд затягивался хмарью.

Он не стал путать кумушек предположениями капитан-исправника, что несчастный мог оказаться кем-то иным, вовсе не Обуховским. Вспомнились беспочвенные намеки господина Шуляпина, его неприязненная усмешка и хмурое, перегруженное смыслами обещание вернуться. Чтобы не морочить себе попусту голову, Флоренций решил поесть: живот подвело так, словно он не завтракал и вообще не питался два дня. Щука вышла бесподобной, улиточный паштет таял во рту, караси едва не сами прыгали на тарелку. Он всегда много ел, когда голова полнилась мыслями. И сейчас тоже. Сам сказал, что нечего думать про Обуховского, а сам не мог задвинуть эту жуть за шкаф.

– А слыхали ли вы, что Лихоцкий пожаловал в свое имение? – таинственным тоном спросила Анфиса Гавриловна. После куцести предыдущей басни ей требовалось восстановить авторитет.

– Ба! Матушка моя, разве ж это новость?

– Кто таков Лихоцкий? – Флоренций поднял голову от тарелки.

– Вот слушайте, батюшка мой, мы вас просветим. А то пойдете на именины к Митрошкиным и никого не признаете. Вы ведь пойдете на именины? – начала потихоньку растапливать камелек Мария Порфирьевна.

Листратов рассеянно пожал плечами, и она принялась повествовать:

– Захарий Митрофанович Лихоцкий – опаснейший человек. Говорят, что его жена погибла при туманных свойствах: не то сбежала с дружком, а супруг догнал и пристрелил обоих, не то сгинула в тайге. Медведь ее там задрал! А зачем она в тайгу пустилась одна-одинешенька? Не иначе как благоверный выгнал!

– Послушайте-ка, душечка, – одернула подругу Анфиса Гавриловна, – если бы вас паче чаяния благоверный выгнал, то вы бы ко мне примчались небось, а не в лес хороводить к белым волкам!

– Разумеется, что к вам, матушка, – недоумевая, подтвердила Мария Порфирьевна.

– А супруга-то Лихоцкого зачем в тайгу пошла? Или не ведала, что там медведи водятся? Или вовсе податься было некуда?

Эти рассуждения про медведей и тайгу могли далеко увести, если бы Зинаида Евграфовна не внесла ясность в данный вопрос:

– Супруга Захара Митрофановича стала жертвой несчастного случая на охоте. Некто неопытный, кого пригласили с собой, неумело обращался с ружьем, нечаянно выстрелил – и попал прямо в сердце бедняжке. Так говорят.

– Надо же, неопытный, а прямо в сердце попал, – поддельно засокрушалась Мария Порфирьевна.

– Так или не так – не нашего ума дело, – окоротила ее хозяйка. В столовую торжественно вплыл дымящийся самовар, гости протянули Степаниде чашки. – Захарий Митрофаныч располагает рекомендательными письмами, и нет повода думать об этом господине непозволительные вещи.

– А я знаю другое, матушка, – заговорщицки прошипела Мария Порфирьевна.

После она поведала историю, которая действительно заставляла думать о господине Лихоцком без надлежащего решпекта. Исключив кучу ненужных дополнений и намеков, выходило, что он объявился наследником давеча почившей в достойном возрасте семидесяти шести лет помещицы Варвары Степановны. Их соединяли непростые родственные узы.

Давным-давно упокоившийся с миром Агафон Кондратьич Лихой – супруг Варвары Степановны – имел счастье дважды жениться. Первую его супругу никто из ныне здравствующих не помнил, так как она покинула этот мир целых шестьдесят лет назад, оставив безутешного вдовца с малым сыночком Митрофаном Агафонычем на руках. Дитя воспитывалось где-то под Нижним в имении бабки с дедом по материнской линии. Обжившись со стариками, он не досаждал присутствием Агафону Кондратьичу и его новой семье.

Вторая жена Варвара Степановна подарила Агафону Кондратьичу троих детей: двух дочерей и сына Андрея Агафоныча. Девицы давно вышли замуж и разъехались, получив свое приданое. Андрей же Агафоныч женился на бесприданнице, произвел на свет потомка мужеского пола, нарек его Данилой, а вскоре после этого отравился грибами и отправился к праотцам. Его вдова поплакала-погоревала да и нашла себе нового суженого, с которым уехала подальше от свекрови, забрав с собой малолетнего отпрыска.

Здесь надо заметить, что покойная Варвара Степановна на старости лет подпортилась нравом, не знала меры в обидных в речах, стала сварлива и склочна не по чину (хоть покойников и негоже поминать дурным словом). Последние свои годы она провела, алчно ругаясь с крестьянами и копя в доме все мало-мальски пригодное в хозяйстве (а порой и вовсе непригодное). Усадьба ее больше походила на лавку старьевщика, если не сказать похуже, чем на барские покои. Гости к ней не захаживали, да и принять их не сыскалось бы места, поскольку все комнаты забились прелыми перинами, сгнившими одеялами и узлами с непотребным барахлом. Так, по крайней мере, докладывал капитан-исправник Шуляпин: ему довелось по долгу службы присутствовать на ее похоронах. И сам предводитель то же подтверждал.

Когда наступил роковой для престарелой помещицы час, а это случилось в прошлом году – тысяча восемьсот девятом от Рождества Христова, – дворовые девки вычистили дом, вымыли полы и окна, много лет не видевшие воды и тряпки, вытряхнули пыль, а с ней и весь хлам. Внутри остались только шкафы да кровати. Все прочее стухло и пошло на корм мышам. Хозяйство тоже пребывало в запустении: им с грехом пополам распоряжался староста.

Встал вопрос о наследниках. Стряпчий известил губернские власти, и начали ожидать внука покойной – Данилу Андреича. Однако вместо молодого хозяина прибыло скорбное письмо, извещавшее, что господин Лихой, справляя положенную государеву службу на недружественном Кавказе, пал на дуэли во цвете лет, не оставив ни жены, ни детей. Таким образом, судьба поместья повисла в ожидании дальних родственников, а возможно, и казенных приказчиков. Это как распорядится витиеватый закон.

Довольно быстро в имении появился Захар Митрофанович – подтянутый черноокий красавец. Прибывший отрекомендовался сыном Митрофана Агафоныча Лихого, родным внуком Агафона Кондратьича. Судьба изрядно помотала и отца, и сына, именье ушло в оплату наделанных долгов, и от расстройства старший Лихой скончался.

Захар умудрился сменить фамилию на более аристократичный вариант – Лихоцкий: правда, теперь все думали, что он польских кровей. Молодой человек одевался на демонический манер – в черный фрак и черную же сорочку с панталонами, карету держал красную и больше всего походил на обольстительного Сатану.

Насчет его образования не удалось сыскать точных сведений, но многие уверяли, что встречались с Захаром Митрофановичем и в Санкт-Петербурге, и за границей, кажется, во Франции, а может, и в Гишпании. Внук Агафона Кондратьича был остер умом, бойко тараторил на немецком, хотя в Германии точно не учился, и французском, письма писал, что твой Державин – хоть прозой, хоть стихом. Вроде он отличался слабостью к прекрасному полу: у всех столичных красавиц в альбомах оставил изящные мадригалы и за метким словом в карман не лез, за что обиженные мужья и завистники неоднократно вызывали на дуэли. Но искусством меткой стрельбы Лихоцкий тоже владел безупречно, поэтому из поединков выходил без ущерба: впрочем, и противникам старался по возможности вреда не наносить. Но дуэли – занятие неблагодарное и опасное, и очень скоро Захара Митрофановича отстранили от дел государственной службы и отправили в глушь, в Сибирь. Он и там не растерялся – незамедлительно и выгодно женился, взял в приданое за супругой рудники, а его молодую жену некстати (или кстати?) вскоре застрелили на обычной охоте.

Сия клякса не единственной чернела на его жизнеописании: в довесок имелась одна кавказская дуэль, в которую ввязался несколько лет назад бывший там по делам службы Захар Митрофанович. Как и прежде, его острый язык обеспечил работой пистолеты. Из поединка Лихоцкий вышел без единой царапины, а вот соперник его погиб. А оказался тот соперник не кем иным, как Данилой Андреичем Лихим – первоочередным наследником почившей Варвары Степановны.

– Вот как дело-то было! – Мария Порфирьевна довольно подперла руками пышные бока.

– Да уж, славного соседушку нам Бог послал, – вздохнула Зинаида Евграфовна.

– Так и что с того? – подал голос Флоренций. – Отчего же он опасный? Обычный средней руки дворянин, каковых пол-России.

– Вы просто еще не видели его, батюшка мой, – обиделась Мария Порфирьевна.

– А кстати, в какой именно день вы приехали? Не в тот ли самый, что и Лихоцкий?

– Да уж осьмой день он дома. В минувшее воскресенье и пожаловал. А что? – Донцова насторожилась.

– Так ведь и Лихоцкий вроде как в воскресенье… Выходит, в тот самый день, что Ярослав Димитриевич себя порешал… Ах я глупая! Как же раньше-то не смекнула.

– Что, Мария Порфирьевна?

– Это ж он, он точно причастен!

– Да-да! Теперь и мне открылось! Как только вы сказали, душечка, так будто свечка зажглась! – Анфиса Гавриловна вскочила и забегала по комнате.

– О чем речь? – Флоренций недоумевающе воззрился на опекуншу, а она на него.

– Это ведь он, душечки! И вы, голубчик! У этого Лихоцкого наружность такая, что с первого взгляда понимаешь: все неспроста!

– Да погодите же, Анфиса Гавриловна. С какой такой стати есть причастен? – Донцова не могла прийти в себя от удивления. Только что Лихоцкого подозревали в убийстве жены, до того – кузена, а теперь уже связали и с Обуховским.

– Да ведь злыдень! Он же вдов нынче, видать, захотел поживиться в закромах Ипатия Львовича. – Мария Порфирьевна явила редкую изобретательность и тем самым упорно продолжала лить воду на мельницу домыслов.

– У меня от вас голова кругом, – призналась хозяйка.

– Признаться, не могу положить на ум, как бы оный Захарий Митрофаныч, будь он хоть трижды злодеем, мог причаститься к печальному происшествию, – сказал Флоренций. – Прошу не забывать: я при сем присутствовал и все видел доподлинно. Никого, кроме несчастного, на островке не было. И еще: тот самый факт, что он выбрал местом собственной казни островок посередь реки, доказывает, что в замысле отсутствовали посвященные. Это ведь место, специально найденное во избежание возможного пожара. Так что позвольте мне посомневаться.

– Да сомневайтесь вы, батюшка мой, сколько душеньке угодно! А я утверждаю, что Лихоцкий – злыдень. – Мария Порфирьевна азартно хлопнула по столу ладошками.

В саду уже не лихачило пекло, солнце клонилось отдыхать, мирно поглаживало верхушки яблонь и дальние заречные луга. Старательный садовник выбрался на клумбу и полол сорняки, рядом с ним возились два сына-недолетка, таскали из колодца воду и лили в лунки под маленькими свежепосаженными елочками. Запах напоенной земли смешивался с травным ароматом и подозрительно напоминал самое простое и незамысловатое счастье. Рядом с Зинаидой Евграфовной сидел ее любимый Флорушка, за столом вышел интересный, хоть и бесполезный разговор, кладовая наполнялась запасами к зиме, все хорошо. Впервые после похорон старенькой Аглаи Тихоновны Зизи чувствовала довольство жизнью. Между тем гости все не унимались.

– Постойте, голубушки, вы вправду полагаете, что Лихоцкий причастен к гибели Обуховского? Но как? – Хозяйка удивленно подняла брови.

– Да Бог его знает, – пожала плечами Анфиса Гавриловна. – Но недаром он прибыл в уезд тем же самым днем.

– Так и я прибыл тем же днем, – подал голос Листратов. – И что с того?

– Вы, голубчик Флоренций Аникеич, – это совсем не то, что он. Впрочем, сами увидите. Он наверняка пожалует к Митрошиным-то на именины, – провозгласила Анфиса Гавриловна. – Надо же ему с соседями раскланяться.

– Да что ж вы не оставите этого Лихоцкого в покое? – Донцова, шутливо негодуя, вскинула брови и зашевелила ими, как будто пожевала. – Сердечная привязанность у вас к нему есть какая, что ли? Отвечайте, Анфиса Гавриловна.

– Ох, душечка Зинаида Евграфовна, вам лишь бы шутки шутить. – Гостья погрозила сухим длинным пальцем.

Кумушки еще некоторое время позлословили, то и дело поминая по очереди всех соседей и особенно новоприбывшего Лихоцкого, разъезжаться надумали только к вечеру. Спровадив подруг, хозяйка не пожелала запираться в душных комнатах, она взяла воспитанника под руку и повела в глубь сада. Он понял, что разговоры на сегодня еще не закончены.

Воскресный вечер отличался от прочих: во дворах не шумела суета, не слышалось ни топоров, ни лязга усталых упряжей. На берегу грызлись собаки, на них беззлобно ругался мальчишеский голос. Привычный запах печного дыма успел истаять задолго до заката, на улице разливался компот из настоянных за день цветов и трав. Шеренга маленьких елочек упрямыми солдатиками охраняла подъездную аллею, их капрал – могучая сосна – выглядывал за забор, предупреждая поползновения извне. Эти елки – последнее, чем украсила усадьбу мудрая Аглая Тихоновна, и теперь ее осиротевшая дочь трепетно следила за каждой. Ей казалось, что так она берегла память о маменьке и папеньке, об их счастливой семейной жизни.

Флоренций шел рядом с Зизи, подстраивая свой длинный шаг под ее коротенький, семенящий. После затяжного застолья променад доставлял удовольствие. Он радовался молчанию: нынче за обедом пришлось претерпеть слишком много щебета и воркованья. Ваятеля не интересовали соседи, их семейные истории и роковые тайны, даже их богатства и заневестившиеся дочери. Это все представлялось убогим и до зубовного скрежета скучным. Из всех материй его возбуждало одно лишь искусство, а здесь не любили про него говорить. Он понимал, что безнадежно завязнет в этих киселях и студнях, именинах, крестинах и похоронах, подсчетах и торгах. Ему суждено запутаться в Полынном безвольной мухой в толстой добротной паутине. Не будет ни заказов, ни аплодисментов, ни рвения, ни ярких блестящих идей. Зачем же он тогда столько лет учился? Из-за этого заразился тоской, болью по красоте. Зачем же?

Они миновали поворот к реке в дальнем запущенном конце сада и повернули назад. Зинаида Евграфовна откашлялась и приступила:

– Ты, дружок, сегодня много чего непутевого наслушался, однако послушай еще. У меня тоже есть чем поделиться. – Она немного подождала, не проклюнется ли у спутника вежливый интерес, но он молчал. Немного обидевшись, помещица продолжила: – Вот ты полагаешь, что Анфиса Гавриловна с Марией Порфирьевной суть пустые баклуши, а ведь они способствовали добыть тебе заказ. Настоящий.

– Что? – Флоренций опешил и остановился на полном ходу, как испуганный конь.

Зизи споткнулась, тоже встала, но тут же требовательно потащила вперед.

– Что, не ожидал? Вон как опешил! – Она довольно хихикнула.

– И какой же заказ? От кого?

– Заказчица есть непростая женщина. Ее величать Леокадией Севастьянной Аргамаковой. Приехала она в наши края уж с два года тому или даже больше, поселилась у Мальцевых, Татьяна Егоровна ей дальняя родственница. Раньше проживала вместе с супругом в каком-то губернском городе, но не в столицах. Муженек там служил, квартировал. Овдовев, она приискала пристанища у родни. Вот так.

Флоренций незаметно для себя и для Зизи все ускорял и ускорял шаг, они уже маршировали, еще чуть-чуть – и помчатся вприпрыжку.

– Ну и что? – бросил он на ходу. – Дальше-то что?

– Да не беги ты, супостат! Чего дальше? Хочет Леокадия Севастьянна иметь собственное изваяние, хочет запечатлеть себя, пока старость не одолела. Разве не понятно?

– Хорошо. А в каком материале она хочет заказать портрет? У меня здесь нет ни бронзы, ни камня, только дерево.

– Хочет в мраморе – так пусть сама добывает, – решительно постановила Зинаида Евграфовна. – Дерево-то у нас наличествует. Вот и режь в нем. Главное есть, чтобы вышло знатно и все прочие соседи потянулись. А то привозят из-за морей, а что привозят – тьфу.

– Знатно… Знатно… А какова она сама? Пригожа ли? Молода?

– Не больно есть молода, но вполне пригожа. У госпожи Аргамаковой, доложу тебе, дружок, обширные связи и большой вес в обществе. К ней прислушиваются. Так что, если не ударишь в грязь, будешь первостатейным ваятелем всея губернии.

– Посмотрим… – пробормотал Флоренций, уверенно проходя вместе со своей опекуншей мимо крыльца.

Ноги влекли его к реке полюбоваться потемневшими волнами, потом вкруг дома и снова по саду. Зинаида Евграфовна пыталась перечить, но ее никто не слушал. Она что-то еще рассказывала про новую заказчицу, про ее интерес к человеческой породе, к искусствам и особенно к созиданию семей. Это все ваятеля не интересовало. Он прикидывал, во сколько выйдет работа, сколько надо запросить, чтобы не напугать, но и чтобы не вылететь в убыток. Понадобятся краски, лаки, оно все недешево. Кроме того, он не имел в дереве серьезного опыта, больше в камне. А сколько может стоить хороший мрамор? Их медвежатник – это не Тоскана, средоточие муз и копей. Нет, все-таки надо остановиться на дереве. Его окрест вдоволь, если не получится с первого раза, можно выкинуть и взять другое бревно, потом третье. Однако и к этому материалу имелись свои требования. Оно должно отменно просохнуть, чтобы не потрескалось. Чем тверже, тем лучше. Самое крепкое – дуб. Тот по твердости приравнивается к мягкому камню. Решено. Надо срочно искать сухой дуб. Что до самого Флоренция, то он предпочитал некрашеные красные породы вроде вишни или фернамбука, они превосходно смотрелись под маслом. Но заказчица почти наверняка предпочтет раскраску, чтобы щеки румяные, глаза синие, платье какое пожелает. Как по его вкусу, то это лишнее, только зря разбивает целостность образа. Хочешь цветов – заказывай живопись. Однако так рассуждать нельзя, если объявилась желающая получить изваяние, надо держаться за нее обеими руками. Опекунша права: угодишь одной, и другие встанут в очередь. Так может нечаянно вывернуться счастливый сюжетец: он останется подле Зизи и притом будет старательствовать на любимом поприще. Оно, конечно, не равно успеху в столицах, но все же лучше пустого сидения. А появятся свои деньги, так можно и зажить на два дома – летовать в Полынном, а зимовать в Петербурге. Тогда все станет совсем великолепно, даже непереносимо чудесно.

Они наконец зашли в дом. Зинаида Евграфовна хотела снова засесть за трапезу, но Флоренций уподобился домашнему деспоту: категорически отверг ее планы на воскресное чаепитие до полуночи, сославшись на необходимость приготовить экземпляры для будущей заказчицы. Он и в самом деле хотел порисовать и, главное, полистать свои папки с работами маэстро. Оттуда черпалось вдохновение. От первого разговора будет зависеть, насколько легко воплотится незнакомая пока Леокадия Севастьянна в столетний дуб. Лучше, чтобы она выбрала позу с руками по швам или сложенными на груди. Тогда можно взять ствол поуже, но только для стоящей фигуры. Для сидящей все равно придется брать толстенный и много обрубать. Это нестрашно, просто можно промахнуться. Значит, работа займет больше времени и больше сил. Учитывая, что срок тоже обусловится заранее, стоящая выигрывала. Зато сидящая могла покрасоваться складками платья – это большое преимущество круглой скульптуры перед прочими плоскими изображениями. Сам Флоренций такого не любил – в одежде терялась сущность, – но дамам всегда нравилось ненастоящее, поэтому не резон сбрасывать со счетов.

До скорого сна он так и не успел проголодаться. Изрисованные углем листы легли пачкой на край рабочего стола, он задул свечи, пошире распахнул окно, надеясь приманить ночную свежесть, пусть и с комарами. Улегшись, Флоренций постарался забыть про дорогой сюрприз с Леокадией Севастьянной, чтобы не перегореть и вернуться к ней утром с новыми прекрасными решениями. Вместо того чтобы проворачивать в голове нежданно забрезживший заказ, он вернулся к разговорам за столом. Более всех, конечно, занимал несчастный Обуховский. Потом из-за его спины выглянул противный исправник Кирилл Потапыч, погрозил толстым пальцем, но это уже был сон.