Начавшийся хлопотами день не сулил ни зноя, ни затяжного ливня, вполне миролюбивая пасмурность не морщилась тучами, но и не намеревалась отворять ворота солнышку. Расторопная Степанида варила куриный бульон. Из всего длиннющего перечня кушаний Флоренций ненавидел лишь оное. Больным ребенком его изо всей мочи тем блюдом потчевали, оттого и отвращало поныне. Что ж… Зизи неможется, самое время разделаться с петушком, отправить в кастрюлю.

День предстоял непростой. Набив живот зачерствевшими вчерашними яствами, художник отправился наверх к опекунше, потом закрылся в мастерской в ожидании обещанной Леокадии Севастьянны. Доктор еще не изволил прибыть, но его караулили во все глаза. Теперь важно им двоим не столкнуться, но о том печется Ерофей, его снарядили с хитрым заданием.

В приготовлениях время шло незаметно, и вот уже во дворе зазвенел мелодичный голос наученной свахи. Ваятель вышел наружу, поклонился и поскорее увел к себе, пока не прибежал Семушкин и не распространился про ночные кошмары с хворобой Зизи вкупе со всем из того проистекающим.

Аргамаковой совсем не шло сегодняшнее небесно-голубое платье, слишком блеклое и портившее фигуру. Она назвала мастерскую «гнездом вдохновения». Ваятель поблагодарил за лестные слова и в свою очередь похвалил ее прическу, или цвет лица, или нежное кольцо с бирюзой – неважно.

– Разве мы обо всем не договорились, Флоренций Аникеич? – одарила лукавой улыбкой Леокадия Севастьянна. – Моя правая рука приподнята, будто я доказываю правоту некоему незримому, левая же прижата к груди. Сей жест добавляет искренности, не так ли? Я верно запомнила? И живости? Если не ошибаюсь, в прошлый раз вы именно так говорили?

– Все с дословной точностью, однако у меня появились кое-какие уточнения. Сей же час, если позволите, обрисую вам наиподробнейше. – Он подошел к грубо сбитой крестовине из неотесанного соснового бруса, на ней болталась бессмыслица из толстой сутяжины. – Оный предмет – каркас, на каковой я буду сызнова набивать скудель, точь-в-точь как на мелких моделях. – Рабочий нож отделил кусок от мокнущей в корыте глыбы, осторожно донес до станка и оставил подле бессмыслицы. Потом Флоренций взял с полки замотанную во влажное полуаршинную фигурку, освободил от пелен, приставил ком скудели к основанию, демонстрируя зрительнице новый удлиненный фасад. – Мы с вами наметили обрез под грудью, но днесь мнится мне, что можно и продлить ее до пояса. Оно позволит попристрастней отнестись к левой руке, чтобы не висела ниже обреза и стала тем красноречивее… Вот эдако выйдет у нас с вами. Недурно… Поистине лучше, нежели допрежь.

– Я, честно признаться, не совсем понимаю… Отчего же вы заговорили про скудель? Разве для изваяния не выбрано дерево?

– Что?.. Нет, в скудели будет только модель, с которой я зачну резать. Она послужит образцом, понимаете? Я вылеплю оное, а если вам не понравится, мы поменяем. Когда все станет совсем чудесно, я просто повторю все точь-в-точь в дереве. Зато у вас будет возможность предварительно лицезреть композицию и по желанию поменять. По меньшей мере, обсудить. Скудель не дерево, она терпит маету и не жалуется.

– Ах, ведь это же двойная работа! Вы без того уж столько моделей изваяли!

– Так им несть числа! Чем более моделей, тем надежней. Двойная работа будет, коли в дереве вырезать несоответствующее и потом дважды и трижды брать новое бревно, и все с самого начала. Поэтому надо проверить и утвердить на скудели, а в дерево уже просто перенести готовое. Но, чур, после не изменять.

– Да-да. Я все поняла. Это все безумно интересно и… познавательно. Однако в чем ваш вопрос?

– Вопрос таков: как вы смотрите, если вырезать не по грудь, а по пояс?

– Когда вам кажется, что так будет лучше, то я не имею ничего против. – Она до сих пор выглядела озадаченной.

Ему предстояло тщательно соотнести размеры и пометить их заточенными колышками. Тот же длинный нож обстругал пять или шесть жердочек, живописно срезая с них золотистые спирали, потом убрался на подоконник. Судя по сноровкости, инструмент попался ладный и отменно заточенный. Ваятель же принялся мостить полученные колышки внутрь крокозяблы, делая их предплечьями, шеей, темечком и всей мелкой необходимостью человеческого скелета. Леокадия Севастьянна перебирала пальцами правой, вытянутой вбок, руки. Он запретил ей шумно размахивать, поэтому в арсенале осталась только украшенная браслетом кисть. Заказчица быстро соскучилась и вошла в свою обычную болтливую ипостась:

– Государевы мужи полагают, что благоденствие проистекает от богатства казны, законов, пространности земель. А я скажу – нет! Счастье общества складывается из счастья каждой семьи. Много довольных семей – процветающее село, уезд, город, губерния, держава.

– Весьма обнадеживающе звучит, – похвалил Флоренций.

– Вы хотите мне напомнить о миссии служения отчизне? – Леокадия Севастьянна прочитала его мысли. – А я вам отвечу вот как: счастливый человек не творит зла, не манкирует обязанностями, не ворует, не мздоимствует. Он бережет свой покой и спасает свою душу. Иначе говоря, он счастлив и боится тому счастью навредить. Это именуется добронравием.

Листратов кивнул и продолжал сопоставлять длины шеи и лица. Требовались точные, бесспорные размеры, потому что дерево неоднородно, из него предстоит извлечь кусок без сучков, и каждый дюйм может статься решающим.

– Тут еще надобно понимать, что женитьбы крестьян полностью во власти хозяев. Это означает, каждый барин или барыня должны усвоить азы моей науки. Им более всех прочих выгода от счастливых семей по своим деревенькам. Я мечтаю, чтобы на любой завалинке улыбались благостные лица, в печах пеклись утки, настаивались мясные щи, веселые детишки сидели кружком подле наставников. Это все в руцех не Господа нашего, не Спасителя, не императора всероссийского, не министров – это по малым силам всякому умному управителю. – Оставшись без права жестикулировать, Аргамакова раздувала ноздри, как орлица крылья. – Многажды искали мы добычи в чужих землях, а она тут, под боком, надо только взяться с пониманием и без тщеславия. Ведь что такое движет нашими вельможами? Тщеславие, не иначе. Война – это шумно и денежно, завоевания – это почетно, реформы – это опять же громко, многообещающе. А семья – что-то мелкое, незаметное, давно привычное. Вот на нее и махнули рукой… Да-да, не принимают в расчет. Семья для высоколобых сановников – докука женская, неважная, уж точно не государственная. Между тем дом наш сложен из кирпичиков, и стена вкруг крепости, и сама крепость, и даже царский дворец. И главное – главное-то, Флоренций Аникеич, – вся моя семейная наука совсем ничего не стоит ни против войны, ни против реформ. Даром она дается, понимаете? Вот ведь выгода державе! Просто сделайте людей счастливыми, души их раскрепостите, а вольных выписывать надобности вовсе нет. Никуда они не уйдут! Кто же уйдет оттуда, где ему хорошо?

– Вы поистине удивительная женщина, любезная Леокадия Севастьянна, и мыслите невообразимыми понятиями. Я должен преклонить колена или… или расплакаться.

– Оставьте, умоляю вас! – Она развеселилась и сразу превратилась из грозной орлицы в добродушную горлицу. – Я проповедую свою правду не для колен либо слез, а единственно ради пользы… Возьмем, к примеру, хоть вас. Разве не успешнее, не лучше вы станете ваять, обзаведясь сердечной гармонией, сиречь достойной, понимающей чаяния спутницей.

– Вот как?!

– Безо всяких сомнений! Вы сами не заметите, как изваяния ваших рук станут мудрее, совершеннее, обретут свой голос, а вскоре и свою славу. Ведь поборнику искусств более, нежели кому иному, требуется верное и нежное плечо. Поборники искусств страшно одиноки. Так легко и сгореть. Или спиться. Вам нужна спутница, чтобы мягко оберегала от чрезмерного тщеславия, утешала в огорчениях, понимала смутные надежды ваши, когда вы еще сами их не понимаете. Согласитесь, Флоренций Аникеич, жди вас в горнице некая милая и признательная особа, с кем можно посоветоваться, кому можно понюнить, пожалиться на вредную скудель, будь у вас такой человек, вы б пели каждый день по пути в мастерскую и обратно.

– Как же удивительно прекрасно умеете вы слагать мысли, любезная Леокадия Севастьянна. Уверен, что вами уже присмотрена оная особа. – Ваятель отвернулся, без интереса начал искать что-то в большом выдвижном ящике. Этот маневр предпринимался с целью утаить проступившую на лице иронию. Предыдущая ария его не на шутку впечатлила, в эту же затесались фальшивые нотки.

– А как же. Я же наученная сваха! – Аргамакова засмеялась. – У меня на примете чудесная, просто обворожительная барышня из достойного семейства, настоящий кладезь совершенств. Она еще не готова, да и вы не созрели. Однако после нескольких штудий в моей брачной семинарии, как я ее в шутку называю, все у вас сладится лучше некуда.

– Брачная семинария? – Флоренций округлил рот. Теперь разрешалось и улыбнуться этому смешному определению.

– Или уроки счастливого супружества, если вам будет угодно. Я приглашаю молодых людей и их избранниц по отдельности. Мы проводим чудесные часы в дискуссиях о высоких материях. Я готовлю не мужей и жен, а соратников, друзей, самых близких и преданных друг другу, кого можно безоглядно любить от венца и до гроба. И увы, должна с прискорбием заметить, что большая часть моих учеников – люди немолодые, наделавшие ошибок и жаждущие их поправить.

– И что же? Вы беретесь за оное?

– Всенепременно. Душа всегда алчет измениться и улучшиться. Можно и даже нужно безостановочно трудиться над ней. Взрослые мужья забывают, как прельстительны были их супруги в юности, а жены забывают, как обещали кротость и заботу. Надо им напоминать. Но это работа сродни ворочанью тяжеленных камней. Зрелые сердца косны, а юные податливы. Оттого и внушаю всем озаботиться выбором, предваряя, пока еще не пробили венчальные колокола.

Постулаты звучали броско и бесспорно, Листратов заинтересовался, опустил руки и, дождавшись паузы, спросил полушепотом:

– И кто же моя спутница, по-вашему?

– Еще не спутница, еще только заготовка. Как у вас заготовки из бревен, так и у меня заготовки из неотесанных душ. Ибо я должна с ними поработать, как вы со скуделью. Вы вот не спрашиваете, что я о вас думаю, между тем это каждому человеку интересно. – Она очередной раз блеснула знанием людских пороков. – А я почитаю вас умным. Иначе не завела бы этого разговора. Чем старше человек, тем труднее его переиначить. Подготовка к счастью заслуживает потратить на нее несколько времени и денег. – Она цепко ухватила Флоренция взглядом, и тому не удалось скрыть некоторого испуга. Заметив его, Аргамакова продолжила с удвоенным пылом: – Да-да, разумеется, мои старания нуждаются в известном вознаграждении. Но разве можно скупиться на счастье?

– Нельзя, на счастье скупиться нельзя. – Он с притворно тяжелым вздохом снова взялся за сутяжину. Снаружи донесся конский цокот, пробренчала упряжь, раздались приветственные возгласы. Желая скрыть оные звуки от своей заказчицы, художник подошел к каркасу с пилой в руке и отнял у бруса несколько вершков. Леокадия Севастьянна поморщилась от зудения, повысила голос, желая ее перекричать:

– Однако вы не тревожьтесь деньгами. Я ведь обязалась оплатить ваш труд. Из этой суммы достанет вычесть за мои хлопоты, и мы сочтемся безо всякого недовольства.

– Ох, как же скоренько вы решили за меня, любезная Леокадия Севастьянна. – Флоренций опешил. На лице выступили смятение и живое любопытство – непонятно, чего больше. Он и ответствовал неоднозначно: – Я просто повержен и не готов сказать ни да ни нет. Дайте же сначала хоть посмотреть на невесту. Назовите ее.

Скрывая нервический сумбур, художник наклонился к крестовине, буквально обнял ее телом. Сутяжина медленно превращалась в силуэт. При наличии живой фантазии уже проглядывался будущий абрис, он походил больше на зачаток садовой лейки: носик заканчивался пятью шипами, один бок выгнулся наружу, другой втянулся внутрь. Теперь же Листратов накручивал что-то на самом верху, где полагался ободок. Чем больше он старался, тем меньше оставалось сходства с лейкой.

Аргамакова с минуту подождала уговоров, между тем пауза затянулась. Не умея долго выпекать интригу, она произнесла так же просто и искренне, как говорила до того все свои умные суждения:

– Это Анастасия Кирилловна Шуляпина, барышня в высшей степени благовоспитанная. Она небогата, зато хорошего рода. Вы из мещан, но образованы поболее нее. Она скромна, добра, открыта душой и готова содействовать в любых полезных начинаниях. По наследству от батюшки ей досталась изыскательность ума, так что вы с ней не соскучитесь.

– Постойте. Она дочь Кирилла Потапыча? Капитан-исправника? Вот так натюрморт! Не ожидал… Любезная Леокадия Севастьянна, в ваших словах много меда, а я, признаюсь, падок на сладкое. – Он улыбнулся, в глазах мелькнули веселые чертята. – Однако позвольте уж и мне полюбопытствовать. Отчего вы сами вдовствуете? С вашим редким талантом куда как проще найти состоятельного и идеально подходящего вашей необыкновенной натуре господина, обвенчаться и зажить своим домом.

Мастерская опуталась тонкой паутиной молчания, настороженной, дрожащей на оконном ветру. В приоткрытую дверь забежала дворовая кошка, принесла с собой запах птичника, огляделась в поисках съестного, не нашла, обиженно покрутила хвостом и убралась. Леокадия Севастьянна застыла, смотрела сквозь Флоренция, он же, не выдержав ее окаменелости, обозревал ближний угол с пришпиленными к доске рисунками. На самом видном месте грустила Прасковья Ильинична – одна из заготовок для копии, что он послал маэстро Джованни. Наверняка Аргамакова ее уже заметила. Она непременно поинтересуется, с кого сделан сей портрет. Придется лгать или открываться. Лучше второе: с первым он мог и не сладить.

Тишина наливалась зрелостью, наподобие груши, еще немного и свалится, разобьется, обрызгает липким. Требовалось ее сорвать и съесть, пока не переспела.

– Простите, если я вас смутил приватностью вопроса. На самом деле мне нет нужды знать.

– Отчего же, вы имеете резон спрашивать. – Она тяжело вздохнула. – Я одна, потому что знаю, кто именно сделает меня счастливой. Пока я не могу быть с ним, но непременно вскоре это произойдет. Другого мне не надо, да и не сумею я больше ни с кем раскрыться и зажить полнокровно. И он тоже не сумеет. Так что придется еще подождать. Но ныне уж скоро.

Солнце спешило к зениту, перед крыльцом забренчали ведра. Приближалась пора закругляться с искусствами.

– Простите еще раз, – пробормотал художник. Сомнение в его глазах сменилось уверенностью. Пила пропела короткий куплетик и замолчала. В эту минуту внутренняя, домашняя дверь мастерской отворилась и впустила Михайлу Афанасьича Семушкина, Кирилла Потапыча Шуляпина и Савву Моисеича Добровольского.

Аргамакова вскрикнула и застыла в нелепой позе с воздетыми руками, Флоренций подошел к кувшину с шайкой, ополоснул и старательно оттер руки. Тем временем мужчины раскланялись с Леокадией Севастьянной, капитан-исправник при том довольно покручивал ус, а доктор побледнел. Все остались стоять, делая сцену в высшей степени нервической. Никто не собирался изображать светскость, кроме, пожалуй, легкомысленного по летнему времени кота. Начинать надлежало Листратову на правах хозяина, и он промолвил с непререкаемой холодностью:

– Что ж, господа, пора нам уж побеседовать всем вместе. И начистоту… довольно темнить… Я замечаю, что коли некий казус… некий пассаж предать забвению, оттого в будущем проистекают множественные беды. Посему надо вычищать до толики… И о том речь, что…

– Погодите, сударь мой, – перебил его нетерпеливый Шуляпин. – Вы по какой нужде нас здесь собрали? Что Зинаида Евграфовна больна и желает отдать последние распоряжения? Оттого здесь господин доктор?

– Да что же это такое, Флоренций Аникеич! – всполошился Семушкин. – Никак вы намерены расправиться со мной руками господина капитан-исправника? Позвольте! Чем же такое заслужил? Подобная немилость сродни…

– Нисколечко даже не думал про вас, любезный Михайла Афанасьич! – шикнул на него Флоренций, но тот не внимал:

– …Сродни кощунству! Вы могли смело говорить со мной, прежде чем… Вам не должно так поступать, не посоветовавшись с барыней. И ее слова касательно стряпчего и содержания были как есть пропущены мной мимо ушей, как вы же и изволили наблюдать. А посему…

– Госпожа Донцова вовсе не намеревается умирать-с, – веско промолвил Савва Моисеич. – Если вам то интересно. Тут другая причина. Верно-с? – Он недобро зыркнул в сторону притихшей Аргамаковой.

– Верно, – кивнул Флоренций. – Тогда перейдем же сразу к ней без экивовов. Вы, Михайла Афанасьич, извольте успокоиться, выпить воды. А вам, Кирилл Потапыч, нелишним будет узнать про некоторые сокровенности.

После этой фразы он замолчал, набираясь решимостью. В мастерской повисло тяжеленькое ожидание, все чуяли, что добром ему не закончиться. Шуляпин долго не выдержал и поторопил ваятеля:

– Какие же именно, тьфу-ты ну-ты?

Теперь уж следовало рубить сплеча или расписаться в собственной несостоятельности. Флоренций и рубанул:

– Например, про замечательную теорию Леокадии Севастьянны и ее неожиданные последствия. Вы ведь уже знакомы с наукой просвещенного супружества? Или как ее правильно называть? – Он повернулся к наученной свахе, но та не удостоила ни ответом, ни даже взглядом. Слушатели же кивнули за исключением Добровольского. Тот гордо лицезрел дальний угол. Беседа по-прежнему складывалась не лучшим образом, телега буксовала, поэтому художник ринулся напролом: – Так вот, любезный Кирилл Потапыч, надобно вам знать, что Леокадию Севастьянну и Савву Моисеича связывают весьма нежные чувства. Сами изволите наблюдать, как замечательно подходят друг другу оные персоны: возрастом, состоянием, наипохвальнейшей просвещенностью, складом ума, смею заметить нерядового. Они могут создать поистине великолепный союз, а более никого соответствующего окрест не наблюдается вовсе. Так гласит уважаемая теория госпожи Аргамаковой.

– Что? – опешил Шуляпин.

– Как? Зачем?.. – заклекотал Семушкин.

Добровольский пребывал в молчании, его плотно сжатые губы побелели до синевы, глаза устало смотрели на изображение Родинки.

– Позвольте, в том несть ничего зазорного. – Ваятель остановил жестом все междометия и продолжал: – Любят они друг друга, ну и слава богу. Однако для счастия потребен капитал… и свобода от обязательств. Задачи же оные решаются непросто, не без изрядной хитрости. Пойдемте с конца, с гибели господина Обуховского. Вы ведь, Савва Моисеич, нарочно назначили несчастного больным лепрой, чтобы освободить от обязательств богатую невесту Виринею Ипатьевну Янтареву? Не иначе ли? А крымской хвори в наших местах и допрежь не водилось, и нынче нет как нет. Верно, Леокадия Севастьянна?

– Откуда ж мне знать? – едва слышно прошелестела Аргамакова.

– Если бы не были так уверены, что лепра не более чем корыстная выдумка, не стали бы так смело и безоглядно водить дела с сим домом. Раз вы не испуганы и не торопитесь отдалиться, значит, на оное имеются веские резоны. Вы ведь умны, рассудительны, дальновидны и очень верите в науку. Наука же гласит, что лепра передается посредством сношения между человеками. А я ближайший, кто касался мертвого, более того – разверстого тела Ярослава Димитриевича.

– Вы что-то путаете. – Леокадия Севастьянна выглядела растерянной. – Я… я ничего о том вовсе не думала.

Добровольский хранил молчание и даже не повел красивой головой, так и продолжая сверлить взором рисунок с Прасковьей Ильиничной. Флоренций выставил вперед ладонь, опровергая слова Аргамаковой и обращаясь вроде к ней одной:

– Полноте. Повторяю, вы умны, любознательны, мысль ваша склонна к научным изысканиям более, нежели к слепой доверительности или паче того суевериям. Вы точно знаете, что ничего не грозит ни вам, ни прочим персонам. Например, Михайле Афанасьевичу, которого вы приискали добывать снисходительности Зинаиды Евграфовны.

– Да как вы смеете! – взъерепенился Семушкин. – Меня никто не приискивал. Я сам… сам…

– Отнюдь. Прошу простить за неудачное словцо, однако вас направили и наставили на этот путь умные доходчивые слова госпожи Аргамаковой. И нет нужды стесняться оного. Нашлись – и слава богу! Я очень рад, и тетенька несказанно рада. Но вас ведь должны были оберечь.

– Меня не надо оберегать, я сам… сам с головой.

Капитан-исправник пришел в себя от первого потрясения и кстати вспомнил, что он здесь лицо должностное, с полномочиями. Он вскипел:

– Савва Моисеич! Извольте объясниться: есть лепра или нет?

Добровольский не удостоил его ответом.

– Лепры нет, а коварный план есть, точнее, был, – ответил вместо него Флоренций. – Господин Шуляпин доходчиво пояснил мне, что одному доктору не совладать со всей чередой предполагаемых последствий. Ему требовался помощник, вернее, помощница – красноречивая, обстоятельная, предусмотрительная, вхожая во всякий дом и всякое сердце. И таковая пребывала под рукой. Леокадия Севастьянна сначала предсказала по своей научной методе, что Виринее Ипатьевне не быть за Ярославом Димитриевичем. Она могла ошибиться, и вообще все оно неважно, потому что после тот заболел и был списан из числа претендентов. Затем она в страшных красках живописала семейству Янтаревых грядущие бедствия, чем заставила затвориться. Великодушно следуя гражданскому долгу, Ипатий Львович отныне не посещает присутственных мест, крайне сократил число приближенных персон, сидит с домочадцами взаперти и ждет появления признаков недуга. Одним словом, готовится к путешествию в лучший из миров. Ныне к нему вхож один господин Бубенчиков – сударь весьма красноречивый и с далеким прицелом. Осмелюсь предположить, что безошибочному поведению его подучила опять-таки госпожа Аргамакова. Сей натюрморт ныне вполне готов: Бубенчиков осыпает Виринею Ипатьевну обильными ухаживаниями. Щедрый сердцем Янтарев, конечно, не откажет тому, кто пренебрег опасностью ради счастья его дочери, да, впрочем, иных женихов там нет, дом закрыт для приемов. Елисей Богданыч Бубенчиков скоро станет янтаревским зятем и заодно состоятельным господином. Однако у меня наличествуют серьезные сомнения в том, что чувства его искренни, а сам он человек достойный. Как видите, прямая выгода доктору, у кого в приемной я имел случай повстречаться с оным сударем.

– Опять вы за свое, тьфу-ты ну-ты, – проворчал Кирилл Потапыч.

– Флоренций Аникеич как есть человек незаурядного ума, но что-то я не вижу связи. Где господин доктор, а где наука просвещенного сватовства? – поддакнул Семушкин.

– Чепуха, – холодно процедила Аргамакова.

– Я ни в каких корыстях не замешан. – Добровольский наконец раскрыл рот, на его лбу вспухли крупные капли пота, грудь вздымалась тяжелым прерывистым дыханием. – И не имею касательства-с к гибели Ярослава Димитриевича.

– Не смею спорить. Всему виной надуманная болезнь Обуховского. Будучи человеком мнительным и крайне щепетильным, он не посмел обрекать никого из близкого ему круга. По замыслу Саввы Моисеича и Леокадии Севастьянны, ему надлежало уехать или затвориться, спрятаться от мира в своей усадебке. По меньшей мере вернуть Янтареву данное тем слово. Однако он поступил иначе: отрубил свой сук одним ударом. Что подвигло на оное, мы уже никогда не узнаем. Ранимое душевное состояние, отчаяние, ответственность за свои поступки, невозможность жить без Виринеи Ипатьевны и, пуще того, видеть себя причиною ее страданий и страданий великодушного отцова друга господина Янтарева – можно насочинять с телегу, и оно не влезет. Ясно одно: Ярослав Димитриевич сжег все свои вещи, значит, пребывал напуган, растерян и уверен, что огонь – единственно правильный путь. Вы же, смею повторить, могли вовсе оного и не желать. Однако, зная подверженность многоуважаемого Ипатия Львовича ипохондрии, сделали все, чтобы он счел себя следующим приговоренным. Так и сталось… А там уж подоспел Бубенчиков.

– Встретил в приемной, ухаживает… Разве это все доказательства? – ласково, как несмышленышу, улыбнулась Леокадия Севастьяновна.

– Не стану утверждать касательно доказательств, но оно безусловно предтеча или побуждение.

– Я не виноват-с, что господин Обуховский поступил таким образом. А названную болезнь еще никто не опроверг, – упрямо проговорил Добровольский.

– Вы сами опровергли, Савва Моисеич, – устало произнес Флоренций. – Опровергли тем, что не защищаете. Однако довольно о том. Оно ведь не первая ваша совместная затея? Позвольте поинтересоваться, господин доктор, как звали вашу покойную супругу?

Добровольский дернулся:

– Зачем вам?

– Просто ответьте, оно ведь не тайна.

– Ее звали-с Ниной Алексеевной.

– А как звали покойную супругу господина Лихоцкого?

– Что? Да с чего вам вздумалось собирать здесь упокоившиеся души? – воскликнула Леокадия Севастьянна.

– Ольгой Станиславной ее звали-с, – ледяным тоном промолвил Добровольский.

– Так вернемся же к концу. Вам двоим – неподдельно подходящим друг другу согласно умной теории о супружестве – следовало обрести свободу и капитал. Мешала же вам Нина Алексеевна. По несчастному либо коварному стечению обстоятельств господин Лихоцкий потерял жену, которую пользовал Савва Моисеич. Леокадия Севастьянна оседлала сие печальное происшествие, дабы убедить своего родственника поквитаться. Причем поквитаться изощренно – убив супругу господина Добровольского, а представив все как несчастный случай. Она распалила угольки мести, раздула из них громадный костер и кинула туда несчастную женщину. И вот тут уже настоящее злодейство.

При этих словах Савва Моисеич сорвал с шеи галстук, он задыхался, лицо раскраснелось, но на него не обращали внимания.

– Погодите-погодите… – Капитан-исправник устал стоять истуканом и опустился на кушетку, Семушкин присел рядом. Они выглядели зрителями перед стоящими на сцене артистами. – Какой еще родственник, тьфу-ты ну-ты?

– Простите великодушно: забыл осведомить, что госпожа Аргамакова является родственницей господину Лихоцкому, – повинился Флоренций.

– Как так? – Шуляпинские усы распушились сами собой, губы приоткрылись, руками он оперся о колени, готовясь снова вскочить.

– Сведения сии проистекают из фамильного сходства. А оное не затереть и бумагами не прикрыть. Леокадия Севастьянна – точная копия первой супруги Агафона Кондратьича Лихого. Кровь не обманешь.

Михайла Афанасьич вперился взглядом в потемневшее лицо Аргамаковой, Добровольский же, напротив, остерегался глядеть напрямик, только цеплял едва-едва, по большей части гулял глазами по развешанным на стене рисункам.

– Это правда? – хором спросили Кирилл Потапыч и Михайла Афанасьич.

– Не усердствовала в изучении родословной, – холодно парировала Аргамакова. Даже в такой конфузливой ситуации она оставалась умной.

– Правда, – прохрипел Добровольский. Ему трудно давались слова, заботливый Семушкин подскочил к графину с водой, налил стакан, протянул.

Флоренций тем временем продолжал:

– Не так важно, какова степень родства между Леокадией Севастьянной и Захарием Митрофанычем, как то, что они тесно сношаются меж собой. Об оном свидетельствует не только замечательная книга, кою сударыня имеет удовольствие дарить близкому кругу, но также просвещенность господина Лихоцкого касательно моих скромных методов ваяния. Например, что я не умею создавать портреты без натуры. Об оном слышали немногие. Вернее, господин Янтарев и две присутствующие в сем доме персоны: госпожа Донцова и госпожа Аргамакова.

– Передавать слова – это что, некое преступление? – насмешливо спросила Леокадия Севастьянна.

– Боже упаси! Чем более будет просвещена публика в сфере искусств, тем лучше. И интерес господина Лихоцкого вызывает у меня, как у ваятеля, живейшее сочувствие. Но вы уговаривали Захария Митрофаныча отомстить доктору.

– Нет. То была случайность. – Добровольский наконец пришел в себя. – Страшная случайность. И я уже простил-с, так что вам-то с чего в то лезть?!

– Вовсе не случайность. Леокадия Севастьянна изощренно подговаривала Захария Митрофаныча отомстить вам. О том сохранились письма, если угодно, – вкрадчиво пояснил Флоренций.

На минуту образовалось безмолвие, после же все хором воскликнули:

– Письма?!

– Да, письма. Из бережливости Леокадия Севастьянна доверила пространную эпистолу обратной стороне долговой расписки. Писал же ту покойный ее супруг. На то имелся свой расчет: уничтожая опасное послание, Лихоцкому непременно следовало лишиться и векселя. Между тем он оказался не менее рачительным, нежели его дорогая родственница. Сберег. Мне же посчастливилось наткнуться на них. Так и узнал.

– Неправда, – заревел Савва Моисеич, и присутствующие подивились перемене в его облике. В любое время сдержанный, усталый и рассудительный, он превратился в раненого быка: растрепан, багров лицом, глаза налиты кровью.

– Извольте посмотреть сами. – Флоренций подошел к сундуку, вытащил загодя припрятанные письма. Он развернул их подальше от доктора, на столе. Оттуда же вынул и безобидные собственные бумаги, перебрал без суеты, выудил записку Аргамаковой, где она уведомляла о своем намерении посетить Полынное и сделать заказ. Два образца легли рядом. Он позволил их обозреть, не давая в руки никому, но на всякий случай придвинув поближе к капитан-исправнику. – Как видите, почерк изменен, вернее, начертано левой рукой. Однако некоторая особенность букв сохраняется и при оной манере. Например, извольте посмотреть на р, которая вылазит за обрез, делаясь почти прописной. Или верхушка л, она закругленная кривым холмиком. Как привычно глазу, так пишут и обе руки. Вот в буквице н перекладина выступает слева копьем. Сии особенности скрыть непросто, а от художника и вовсе нельзя. Да и по содержанию нет сомнений, если кто задастся трудом разобраться. Извольте прочесть сами. Так что, Леокадия Севастьянна, ваш хитрый пасьянс разгадан, нет в нем более премудростей.

Шуляпин с Семушкиным углубились в созерцание письма. Они удивленно качали головами, беззвучно двигали губами. Кирилл Потапыч до невозможности свел к переносице брови, теперь они передразнивали его замечательные усы. Михайла Афанасьич меленько подрагивал подбородком. Леокадия Севастьянна не опустилась до многословных отпирательств или заламывания рук. Она презрительно оттопырила нижнюю губу и уронила веское и непререкаемое:

– Чушь!

После этой реплики дама замкнулась, словно закрыла ставни на лице. Доброволький тоже застыл. Ему не сразу подошла очередь ознакомиться со скандальным содержанием записки. Дождавшись же ее, он с таким остервенением вперился в бумагу, вроде собирался ее сжечь взглядом или сразу съесть без соли и хлеба. В мастерской становилось все жарче, душнее. Оставшись без дела, Флоренций занялся окнами: распахнул их. Снаружи наблюдалась гнетущая послеполуденная обездвиженность, ни толики сквозняка не пробралось в помещение, чтобы прогнать либо развеять сгустившееся, потяжелевшее напряжение. Молчание становилось тягостным, и Аргамакова первой смилостивилась положить ему конец.

– Чушь! – повторила она с нажимом. – Вы беспримерный сочинитель, господин Листратов.

– Не в том дело, – перебил ее Шуляпин. – Вы признайтесь сперва, вашею ли рукой сие писано?

– Конечно же, нет. Это вообще может статься подделкой, господин художник много чего умеет.

– Неправда! – перебивая ее, возопил Савва Моисеич. – Это все неправда! Я не виновен в гибели Ольги Лихоцкой. С ее несоразмерным тазом либо рожать, либо жить. А Нина. Моя безвинная Нина… Горе! Бесконечное горе всей моей жизни. Моя единственная любовь… И вот… И вот… вы говорите, что это все… что это все из-за меня. Паскудная, сволочная участь! Я подлец и больше нежели подлец. Я убийца себя самого.

– Погодите, погодите… Правда или неправда? Я запутался. – Капитан-исправник убрал письмо подальше от мятущегося Добровольского.

– Теперь выходит, правда-с. – Тот опустился на колени прямо на заляпанный скуделью и припорошенный опилками пол. – Я позволил убедить себя, что то была случайность, а все же оказалось злой умысел.

Семушкин прикрыл ладошкой рот, Леокадия Севастьянна предприняла еще одну попытку повернуть обоз в другую сторону, кинула горстку незначимых слов, на которые никто не обратил внимания. Все глаза прилипли к доктору, его поза, вырывающиеся толчками тугие, хриплые рыдания не оставляли сомнений в правдивости письма.

– Савва Моисеич, растолкуйте ж, сударь мой, по порядку, – осторожно попросил Кирилл Потапыч.

– Это правда-а-а, – пророкотал тот. – Она-с, Леокадия, вскружила мне голову, но только на единый краткий миг. А потом скончалась Ольга Лихоцкая. Ни у кого из докторов не обходится без такого-с. И моей вины-с в том не было. Я жил одною Ниной, ни о чьих объятиях более-с не помышлял. После же случилась трагедия. Я поверил в случайность… Дурак! Сволочь!.. Я позволил Леокадии утешать меня в горе-с… Я не зна-а-ал.

Флоренций пребывал в замешательстве. Объяснение не вполне согласовалось с его умозаключениями. Требовалось все расставить по местам окончательно и бесповоротно. Для придания себе пущей уверенности он потрогал грудь, где под рубахой висел амулет. Фирро показалась горячей, но в мастерской в любом случае господствовала невыносимая жара.

– Постойте, – промолвил он растерянно. – Как оно не знал? Разве не по вашему совместному плану оно все свершилось? Вы же все делаете купно. И господина Обуховского проказой наградили тоже купно. Вы ведь созданы один для другого, разве нет?

Добровольский молчал. Аргамакова встала из-за стола, прошла к окну.

– Что ж, господин ваятель, ущучили вы меня. Однако прошу произнести четко и внятно, в чем вы желаете меня обвинить? – Она смотрела в упор, колола глазами. – За страсть не наказывают, за желание помочь – тоже. Я ни в чем не виновата. Если Савва Моисеич ошибся с болезнью, то он не велел прекраснодушному Ярославу Димитриевичу прыгать в костер. Вы, Флоренций Аникеич, видите только промахи, ошибки. Но вы не наблюдаете, сколько счастливых семей воссоединилось благодаря моим заботам. И не видите, скольких людей излечил господин Добровольский. Вы злы, потому и ищете зло.

– Помилуйте, я вовсе не зол. Я просто хочу знать, каково на самом деле. Тем паче, любезная Леокадия Севастьянна, позвольте вам напомнить, что цепочка всех оных событий привела к тому, что дома моей опекунши сторонится всякая тварь, не исключая едва ли бродячих собак.

– Какие собаки, какие проказы! – вскипел Шуляпин. – Тут не до шуток. Вы, сударыня моя, подбивали господина Лихоцкого на убиение живой души! Каково! Рассказывайте подробно, как оно произошло.

Ответом ему стал горький смех.

– Ничего я не буду рассказывать. Вам вон господин Листратов все дознает.

– За страсть не наказывают, говоришь? – прошипел прямо с пола Добровольский. – Не нака-а-азывают? Тогда за что же ты меня наказа-а-ала?! – Он смотрел только на Аргамакову, будто прочих особ не наличествовало и они наедине совершали приготовления к словесной дуэли. Не отрывая взгляда ни на единый миг, доктор медленно поднялся с колен и пошел на нее, легко подвинув плечом тщедушного Семушкина. Непривычное обращение на «ты» проткнуло шилом сцену, в прорезь убрались все звуки и даже дыхание зрителей. – Ты… Ты коварная гадюка, ты липкая мразь. Я никогда не любил тебя, ты… ты закружила голову своими разговорами, не более того.

– Опомнись, Савва! Ты зачем говоришь при этих… при этих людях? – Леокадия Севастьянна перехватила право метать фразами в противника. – Но теперь уже деваться некуда, они оповещены. Однако в страсти ведь нет никакой вины, господа? – Она обвела мастерскую обеими руками, словно обняла. С подоконника упал и тут же был поднят нож. Он вернулся на свое место, а наученная сваха теперь смотрела не на всех, но лишь на одного Добровольского. – Мы созданы друг для друга – да. На это была воля Господня, так чего же тут стыдиться? И мне не совестно перед целым светом, а если тебе кажется неприличным такое поведение, я смогу принять все укоры на себя одну. Такова подлинная гармония и подлинная любовь. Мне не жаль для тебя поступиться своей репутацией, потому как знаю, что быть вместе с тобой – единственно возможное на земле счастие.

– Фр-р-р, – невразумительно зарокотал Савва Моисеич, багровея пуще прежнего, хотя казалось, что далее некуда. – О какой еще любви ты смеешь толковать? Я никогда тебя не любил и не полюблю! Ты проклятие мое! Ты язва! Ты ополоумевшая несыть!

– Позвольте, любезный! – жестко проговорил Флоренций, в воспитание которого никак не укладывались подобные речи в отношении дамы.

Доктор не удостоил его ни взглядом, ни жестом, ни даже шиканьем. Он орал, распаляясь все необузданнее:

– Задушить ты возжелала меня своею любовию! Страсть твоя – отрава. Мне в такой нет нужды-с! Убила! Вы только подумайте – убила Нину! Нину – светлого ангела, пред кем я бесконечно виноват! И после этого смеет твердить о некоей любови, страсти… Да я сам готов… сам готов… Вот что, господа. Это ведь она, преступная Леокадия, совратила меня не только с безгрешного супружеского служения, но и в отношении несчастного Обуховского тоже все она… Она-с! Ведьма она-с! А я поверил, как дурак… Нажужжала-с!.. Навалила-с десять коробов!.. Я сложил уши ослиные с хвостом и получил преотвратительный скотный зад. В том заду и сижу теперь, нюхаю-с зловония.

– Полноте, сударь мой, полноте… Выпейте водицы, успокойтесь. После все изложите по порядочку. – Кирилл Потапыч вернулся в привычную ему роль добродушного домового. Его пугала неотвратимость апоплексического удара, что вот-вот случится с Добровольским, тогда уж не будет ни похвалы, ни денежной премии за раскрытие злодеяния. Следовало обо всем расспросить, причем главное – убийство этой самой Нины. Лепра об эту пору ушла за кулисы. Он протянул доктору стакан воды и добавил затертую фразу, кою сам же более всего ненавидел: – Днесь уж все одно ничего не поправить.

– Так ты меня и не любил? И не полюбишь? – вдруг произнесла низким грудным голосом Леокадия Севастьянна. Стоя у окна, на светлом его фоне она и сама посветлела, похорошела.

– Я тебя ненавижу! Проклинаю! – выкрикнул доктор, отшвырнув недопитый стакан. – Ты противна мне своей навязчивостью, своей всепонятливостью, своим умничанием. Мне нужна женщина земная-с, живая-с, а не многомудрыя змея. Ты же опутываешь меня арканом, неволишь. Не хочу я этого и никогда не хотел! Просто сил недоставало оттолкнуть, отлепить. Ты помешалась на мне, ты юродивая. Сама же мне отвратительна и не хочешь этого замечать, невзирая на весь свой ум.

– Довольно уже, любезный. Мы достаточно наслушались хулы, пора и честь знать. – Флоренций снова попытался урезонить доктора. Его остановила сама госпожа Аргамакова:

– Ах, оставьте, Флоренций Аникеич. Эта трагедия недостойна вашего великодушия. Если Саввушка не желает больше моих ласк, моей любви, моей преданности, то к чему мне ваше заступничество? – Она желчно рассмеялась. – Какая насмешка судьбы, что именно вы, кому я желала лишь добра, сломали мне всю игру. Вы жестоко не дали мне времени все расставить по местам. Я придумала прекрасный ход, как сделать всех счастливыми и беззаботными. Так что вы сами виноваты.

– Вот так натюрморт! И в чем же я, по-вашему, виноват? – удивился художник, но ораторша не слушала его. Теперь она обращалась к одному Добровольскому:

– Ты сказал, Савва, что я безумная, юродивая. Ты сказал, что мне не добиться твоей любви при всем старании. Если это так, пусть, я буду и поступать как юродивая. Без твоей любви мне нечего более здесь делать. Я любила и люблю тебя одного. Эта любовь сильнее и важнее меня. Мы созданы друг для друга – я продолжаю на том стоять. Но если ты не прозрел, то зачем мне мучиться понапрасну? Скажите, господа, зачем? – Она обвела присутствующих пьяными бессмысленными глазами, у Флоренция отчего-то защемило в груди, Кирилл Потапыч развел руками.

Савва Моисеич высоко задрал свою прекрасную голову и отвернулся от Аргамаковой, оказавшись лицом к лицу с нарисованной Прасковьей Ильиничной. В мастерской сделалось ощутимо прохладнее, по крайней мере, Листратов совершенно перестал тяготиться зноем, вернее, он почти озяб. Видя, что прочие продолжают страдать от духоты, он быстренько прикинул в уме и нашел причину своему состоянию. Рука потянулась проверить Фирро, но в том уже не виделось нужды. Льдистой колючестью несло издалека, не имело смысла трогать. Вот оно как… Он быстро ревизировал помещение и собравшиеся лица… Быстро, слишком быстро… От оного и не успел обратить внимание, что в руке Аргамаковой, среди складок голубой юбки сокрыт его собственный рабочий нож – между прочим отменно наточенный для обстругивания палок, отсечения вязких пластов скудели и прочей нечистой работы. В ту минуту, как он сообразил, дама вскрикнула тонко и с завыванием:

– Прощай, Савва! Я ухожу с твоим любимым именем на устах! Люблю тебя одного! И ты меня полюбишь, да будет поздно. Са-а-авва! – Нож метнулся к ее белой суфлейной шее, сильным рывком прочертил на ней алую косую полосу. Та прошлась бороздой по яремной вене, бурным потоком выхлестнулась кровь, залила все вокруг. Леокадия Севастьянна мягко опустилась на колени, потом легла на бок, будто поспать. Единственный, кто знал, как ее спасти, стоял отвернувшись, остальные беззвучно открывали и закрывали рты.