…И опять задождило на всю неделю… Коварные тучи застили небу глаза, упоили миражами из своих недр, и оно отказывалось смотреть постные земные картинки. Дождь – это обратная молитва, не от земли к небесам, а наоборот. С ним возвращается назад все ненужное, что наверху не приняли, не посчитали важным. Как будто главный властитель засолил впрок все людские просьбы и тайные желания в одной огромной бочке, а когда ее края переполнились, то вызверился и вылил все назад на землю. Не захотел морочиться с ними, недосуг ему и дела нет, что кто-то на него одного и уповал. Оттого дожди и похожи на слезы.

Для помещицы Донцовой, как и для прочих обитателей этого края, частые ливни означали неурожай. Прежде у незабвенной матушки Аглаи Тихоновны всегда имелся запасной сундучок с коврижками на такой невеселый случай, но Зинаида Евграфовна все растолкала, распродала и растратила. В лучшем случае – вскорости растратит. Безнадежно! Она безнадежно не могла хозяйствовать. Соседи готовились к озимым, а у нее на уме фантазии про большой прием, где Михайла Афанасьич наконец сможет представиться обществу.

Флоренций сидел перед своей опекуншей с листком бумаги и угольком, зарисовывал ее с поворота в три четверти.

– Ну-ка, тетенька, извольте не вертеться. А то нос набекрень получится…

– Устала уж, – пожаловалась она. – Лучше Михайлу нарисуй, он есть покладистый.

– И его тоже нарисую. Мне надо каждый день упражняться, иначе рука засохнет. И глаз тоже.

– Глаз твой никуда не денется. Вона какую ниточку распутал.

– Можно ротик закрыть? Вы же у меня красавица. А зачем же красавице с открытым ртом сидеть?

– С закрытым ртом разговаривать есть несподручно! – отбрила его Донцова. – Так вот: ниточку углядел, за кончик потянул, а проку никакого. То была Леокадия Севастьянна, с ней водились, она изваяние желала заказать, интересно было. А теперь? Отдала Богу душу, да еще непосредственно в твоей новенькой мастерской. То несть ни одной жути, то сразу две.

– Я не специально за оную тянул, вовсе не хотел. Говорено же уже.

– И ведь нам никто зла не чинил, одна выгода. – Зинаида Евграфовна благополучно позабыла, как ее Полынное объезжали стороной. Флоренций не стал напоминать. Дурное лучше похоронить, но кривде попускать недозволительно.

– Не бегайте глазами, тетенька, смотрите в окно, куда велено.

– А знаешь что? Пожалуй, я не есть против, чтобы ты поехал поискать счастья в столицах. Ты ведь хотел?

– Вот так натюрморт! – От неожиданности он мазнул черным от угля пальцем по бумаге, оставил на носу помещицы пахотный след. Очевидно, причина сей перемены – господин Семушкин. Что ж… Надо радоваться. Тот достоин всяческих похвал, потихоньку сколачивает рыболовецкую артель, закупает охотничьи ружья, планирует заново занять девок и баб шитьем, наладить прежние торговые сношения. Пока же занимается льном, опять же слушает мужиков, подружился с бурмистром Евдокимом, захаживает в церковь к отцу Иеремии. С таким Полынное не пропадет. Да и Зизи пора куда-нибудь пристать, одной ей с жизнью не справиться. Было все-таки что-то путное в заумничаньях покойной Леокадии Севастьянны…

Уехать в столицы воплощать мечты – что могло привидеться лучше, завиднее? Только стоило ли тогда перестраивать мастерскую – тоже траты немалые? И можно ли вот так сразу откланяться? Доверить все Михайле Афанасьичу, хоть он и сердцем чист, и когда тетенька притворно велела слать за стряпчим, не послушался, а снарядил вестового к доктору?.. Впрочем, от самого Флоренция в хозяйстве проку немного, разве что он способен следить, чтобы не обижали и не вредили Зизи. Только от оного не наполнятся амбары и кубышки. А дел больше нет: Аргамакову без почестей похоронили, Лихоцкий подался в бега. Едва узнав, что лепра Обуховского – приговор надуманный, сиречь несуществующий, Ипатий Львович повел себя удивительным образом: прислал вестового и приказал Флоренцию прекратить всяческие работы по надгробию. Написал, дескать, располагая временем и желанием, сыщет кого-нибудь другого, чтобы изваять все-таки портрет, а не простой крест с ангелом. Так и отвалились все заказчики. Листратов изначально предполагал, что в Полынном не сыщется желающих кормить его кошелек, и не ошибся. Теперь, если Зизи и вправду не против, имело смысл собирать походный сундук да гнаться за признанием и деньгами в петербургскую сторону.

Но не прежде осени, не прежде свадьбы Софьи Самсонны, куда прибудет таинственная Прасковья Ильинична со своей загадочной родинкой. Надо непременно увидеть ее воочию. Не зря же Захарий Митрофанович потерял голову. Его нет теперь в Беловольском, имение пустует. Капитан-исправник отписал во все инстанции, однако неизвестно, сыщут ли необыкновенного господина Лихоцкого с его черными диамантами в глазницах, крупными, отнюдь не дворянскими кистями рук и таинственными письмами сродни большущему государственному секрету. Обещает ли продолжение оная необыкновенная история? Интересно…

В двери показалась Степанида – мудрая и спокойная, ясноглазая, как в любой другой день и час.

– Приехали Кирилл Потапыч. Прикажете сюда провести или в столовой накрывать?

Флоренций и Зинаида Евграфовна переглянулись. Они не ждали капитан-исправника, считали законченной всю некрасивую прокаженную историю.

– Сюда, – приказала Донцова и сделала жест, чтобы воспитанник убрал рисунок.

Через минуту вошел Шуляпин, опять в городском, а не служебном платье. В руках он теребил треуголку.

– Ну, как поживать изволите? Более никаких злодеев не сыскали? – весело поинтересовался он, проходя на середину комнаты и выбирая, куда бы положить измученный головной убор. Его приветливые интонации обещали мирные новости, без жути. Сам же земской исправник по-прежнему походил на сытого и опрятного домового. Хотя не следовало забывать, как резво он умел менять маску с простодушной на обличительную, дерзить и навешивать люлей.

– Прошу простить, но я ваятель, а госпожа Донцова – обычная помещица, нам злодеев искать не положено, оно по вашей части, – в тон ему ответил Флоренций и сыпанул горсть смешку.

– Однако у вас недурно выходит, тьфу-ты ну-ты! Вот думаю, как бы приписать вас к своему ведомству. – Капитан-исправник задорно подмигнул, его пшеничные усы распушились на пол-лица. – В вас, сударь мой, имеется редкая изыскательность ума и зоркий глаз. Такие нужны в полицейском деле.

– Зоркий глаз художнику потребен еще более, нежели полицейскому чину. А насчет оной изыскательности ума вы мне явно польстили.

– Вы уж не томите, Кирилл Потапыч, – встряла Зинаида Евграфовна, – зачем пожаловали? Снова злодеи или какая пагубная ошибка?

Листратов усмехнулся про себя: Зизи быстро зажигалась новым, любопытным, паче того интригующим. Ну как есть малое дитя!

– Ха-ха-ха! Как только объявятся, сразу к вам, сударыня моя. Однако я не за этим к вам прибыл по слякотному дню, – продолжал Шуляпин. – Вы ведь не запамятовали, что я брал картинки? Ну, с останками господина Обуховского? Вы еще просили их вернуть?

– Конечно, конечно! – Флор едва не зааплодировал этой новости. После всей этой канители хотелось оставить у себя что-то на память. – Вы привезли их, любезный Кирилл Потапыч?

– Нет, сударь мой, не привез. Согласно Уголовному уложению сие приравнивается к преступному, сиречь осквернению праха. Недобропорядочное деяние, небогоугодное… Оттого церковью порицаемо, а также законом возбраняемо…

– Что?

– Да-да. Тьфу-ты ну-ты. Изображать покойников – грех. А вы разве не знали?

Флоренций промолчал, перед глазами плыли голубые и фиолетовые круги – такие случались на воде от брошенного камня. На этот раз тонул не глупый булыжник, а его мечты, вся его будущность.

– И за деяние сие полагается наказание, – продолжал капитан-исправник. – Однако, учитывая вашу замечательную помощь в непростом деле, земской суд решил смилостивиться и покарать вас несильно – всего-то тремя годами домашнего ареста. Так что будем иметь удовольствие частенько проводить время в вашем обществе, если Зинаида Евграфовна не имеет на то возражений. Лично мне вы приятственны, я за вас крепко ходатайствовал, тьфу-ты ну-ты, полагаю, что не зря. На сем спешу поставить точку, но допрежь приглашаю вас отобедать запросто у нас, Анна Мартемьяновна велела упросить во что бы то ни стало. И да, дочка Анастасия Кирилловна велела кланяться.

– Три года, – беззвучно прошелестел Флоренций.

– Так что ждем в будущую среду, – не слушая его, закончил Кирилл Потапыч, простился и вышел в неприветливый туман.

Зинаида Евграфовна велела Степаниде накрывать на стол, Флоренций безучастно сидел с опущенной головой. Капельмейстерская палочка судьбы отыграла очередной аккорд. Михайла Афанасьич вошел в комнату с блюдечком свежесобранной черной смородины – крупной, душистой, поблескивающей тугими мокрыми боками.

– Покушайте, Флоренций Аникеич, очень пользительная ягодка, смею вам доложить. От нее как есть проистекают бодрость ума и румяность щек.

Листратов бездумно посмотрел на блюдце и почему-то вспомнил найденную на лугу жемчужинку. Захотелось пойти полюбоваться на нее. Занятно, чтобы сыскался где-нибудь хозяин или еще лучше хозяйка, но на это мало вероятности. Хотя…