Хороши российские леса – бескрайние, шумливые, дремучие – богатство и гордость. Летописи доносят, что раньше они росли еще гуще, выше и краше, но царь Петр велел вырубить – понастроить кораблей. Суда те давно потонули, и дубравы порядком оскудели… Но огромна Русь, богата духом, а значит, вырастут новые деревья, народятся новые богатыри, зашумит свежая поросль – могучая, необоримая.

Так размышлял Флоренций, ходко пробираясь верхом кривыми тропками. На подъезде к Беловольскому повстречались припозднившиеся девки-ягодницы, завидев конного, они рассыпались по полянке с визгом и обязательным испугом в глазах.

– Эй, дурехи, что я вам, ведмедь какой? – поддразнил их всадник и порысил дальше.

Въезд в имение оставался без ворот – одна прогнившая дуга на кривых опорах. Ее ожидаемо никто не охранял и даже не прогуливался вблизи. Захарий Митрофаныч в прошлую встречу пообещал удалиться ровно через две недели, этот срок минул, теперь оставалось только надеяться, что тот не сменил планов. Художник подъехал к разоренному перестройкой имению, покликал:

– Эй, есть кто жив в оном месте?

Не сразу, через томительные три или четыре минуты показалась давешняя щекастая девка.

– Барина нема! – оповестила она, побрезговав приветствием.

– И тебе доброго здоровья, – буркнул Листратов, скрывая довольную ухмылку. – А скоро ль явится?

– Ни-и… В город подалси. Не жди.

– Вот спасибо, добрая душа. А то я уж… – Он поклонился с седла, развернул Снежить и медленно порысил обратно. По селу проехал с ленцой, разглядывая каждую завалящую мелочишку. Хотел еще завязать беседу с кем-либо из стариков, да те попрятались в норки. Вольготно ж им без барина!

Улица Беловольского быстро закончилась, ваятелю пришлось свернуть на дорогу. К счастью, она пустовала. Проехав с полверсты, он спешился, провел кобылу в лес, хотел привязать, но передумал, напомнив себе о волках. Лучше сгинуть самому, нежели предать верного друга. Пусть при опасности унесется его белоснежная радость стрелой, сам же он как-нибудь… Или никак… Все в руце Господней!

Намеченное на нынешнюю ночь выглядело далеко не плезирно. Ваятель собирался без спросу проникнуть в усадьбу Лихоцкого, дабы исследовать его хлам. Для этого и подобрал время, когда тот обещался отсутствовать по денежным делам. Запомнил проброшенную вскользь фразу и вот стоял в преддверии сумерек совсем неподалеку, даже слышен лай беловольских собак. Лезть он планировал через окно, а не как в прошлый раз. Благо те без стекол, ставни же больше для острастки, с ними разобраться – пара пустяков. Щекастая девка не пугала, из ее сонного вида следовало, что Захарий Митрофаныч назначил никудышнюю сторожиху.

Целью сей неблагонравной эскапады служил поиск тайника. Оный точно имелся либо в короне на шкафу, либо в этажеркиной полке. На первой Флоренций приметил избыточную щель, вторая озадачила чрезмерной толщиной полки. И на обоих означенных деталях отсутствовала пыль. Художник пока затруднялся определить с точностью, что именно надеялся обнаружить, но беспокойство не отпускало. Наверняка кроме рисунка с Родинкой Захар Митрофаныч хранил что-то еще, связывающее его с домом маэстро Джованни: иные наброски, расписки, подорожные. Не верилось, чтобы ничегошеньки! Сия история загадочная и попахивает драмой. Лихоцкий же самый что ни на есть подходящий для нее персонаж. Потайной голосок внутри шептал, что недурно бы найти сам портрет Прасковьи Ильиничны, но это от сердечной тревоги, не от умоискательной. Что с того толку? Ну узрит вдругорядь уже виденное, оно ни к чему не приведет. А подорожная либо переписка как раз таки приведет, и другие рисунки с тем же знакомым, даже любимым, автографом приведут. Должна сыскаться запыленная цепочка меленьких шажков-намеков, непременно должна. И храниться ей положено только в той запыленной комнате, потому как обитал Захарий Митрофаныч с одним походным сундуком, в коем тайнам тесно и неудобно. Недаром же таскал с собой папочку.

О своих непохвальных планах Листратов, как водится, поведал Фирро, и та не похолодела – наоборот, вроде затеплилась. Хотя может статься, что он и придумал за нее, принял желаемое за сущное. Э-э-эх, ну и пускай, была не была!.. Все равно спать не спится и ни о чем ином не думается.

Он дежурно поднял руку к холке послушной Снежити, потрепал, утешая перед расставанием. Горизонт уже помрачнел, скоро слипнутся дальние стволы, потом ближние. От реки летел растрепанный ком зябликов, видно, их спугнул неурочный охотник. Неторопливо подбиралась и прохлада.

До задуманного оставалось не более четверти часа. Об руку со мглой он незаметно перелезет через дырку в ограде и проберется вдоль забора к имению. Там днем сумеречно, а в ночи, пожалуй, непроглядно. Потом под прикрытием багульника достигнет южного окна. Челядь обитает в другом флигеле, до нее не донесутся ни скрипы, ни шорохи. А все же… все же чем отпираться, если поймают да прищучат?.. Зазорно… Такому случиться непозволительно… Но не драться же, в самом деле…

Пока он намечал вылазку, много сомневался, инда несколько раз пробовал отменить совсем… Не получилось отменить. Сильно допекала загадка Родинки, сверх всякой мочи. Иногда думалось, что учителю грозит некая опасность, беда… Ну, не ему самому, так его трудам, имени, что для художника едино с телом или бессмертной душой. Так и решил идти наперекор приличиям. А все же что, если мужичье заарканит да призовет к ответу? Оставалась надежда откупиться… М-да, откупиться… И все равно зазорно… И все равно он пойдет туда, полезет через окно, будет ковырять этажерку в поисках тайника, рыться в бумагах…

Время ступало незаметно, но неотвратимо. Пора. Флоренций последний раз успокоил Снежить причмокиванием, ласково провел от холки до грудины. После снял шляпу и приторочил к седлу, спрятал волосы под повязанным на манер корсарского черным платком. Другая черная косынка прикрыла лицо. Он ступил в чащу и двигался совсем бесшумно, ибо обмотал поверх сапог суконные лоскуты. Для неприметности была специально выбрана черная одежа без красивостей, по ней не пробегало цветных швов, не высовывался крахмальный воротник или еще что лишнее. Подумалось: «Прям как Лихоцкий», – и от оной мысли спине стало холодно.

Как и предполагалось, до бреши в ограде не попалось ни единой живой души. Он пролез внутрь, не задев жердин и не наступив на сухие сучья. Усадьба почивала в вязкой тишине. Двор пустовал. Примеченный загодя куст скрыл его от дремавших возле лужи гусей, борзыми господин Лихоцкий озаботиться не успел, а дворовых псов не держал. Это тоже заприметилось во время давешнего посещения. Вернее, не только заприметилось, но и порадовало. Створка окна подалась с первого раза – совсем протухла. Флоренций снял ее с петель, осторожно опустил наземь. Все. Дорога к сокровищам открыта, но это только начало.

Внутри комнаты царила не мгла, но угольная гуща. Притом фонаря не запалить, даже свечечки малой позволить немыслимо. Оставалось надеяться только на зрительную память… и еще на Фирро. Но главнее всего – не шумнуть.

Ваятель нащупал этажерку, погладил ее липкий бок, нашел среднюю полочку, прошелся пальцами по всей поверхности, отыскивая скрытый механизм. Ничего. Дерево отдавало теплом и изрядно воняло грязью, застоем, чьими-то бездарно прожитыми годами. Он провел вдругорядь ладонью: может, где зазор или планочка. Снова ничегошеньки. А вдруг прокручивалась ножка – такое тоже видано в италийских землях? Все четыре опоры были старательно потисканы в надежде свернуть их с праведных, охраняющих тайник мест… Тщетно. Пожалуй, стоило поусердствовать с короной.

К тому часу тонкий лунный серп уже перелез через высокие кроны, неуверенной рукой раздвинул облака и подсветил спящий двор. Угольная гуща несколько разжижилась. Шкап подпустил к себе, увы, не бесшумно: проклятый сапог шоркнул о корзину с книгами, плечо задело отверстую внутрь раму. Сердце загалопировало, позвало ноги пуститься стремглав и прочь отсюда, из этого мрачного дома с его тайнами. Но нет… Учитель не простит, даже если никогда не узнает… Флоренций сам себя не простит…

Не в одночасье, но все же унялся бравурный туш под ребрами. Улица так же беззаботно спала, обняв своих гусей. Он нагнулся, дотронулся до книг, вытащил наугад несколько, сложил стопочкой у шкапной стенки. Забираться на них следовало, предварительно разувшись – не для блюдения чистоты, а для устойчивости. Это заняло долгонькое время, да и удержаться оказалось нелегко. Наконец рука нащупала корону, широковатую щель под ее основанием. Сначала исследовалась внутренность в поисках рычажка. Ничего не обнаружилось. Тогда Флоренций попробовал приподнять тяжеленький деревянный угол… Нет… Приделан прочно. Однако отчего же щель и куда подевалась пыль? Неспроста же… Он снова и снова нажимал на завитки, искал промеж них педаль, просовывал пальцы с тыльной стороны… Ничего… Повсюду разливалась чернота… Следовало убираться отсюда и признать свою непригодность к ремеслу ночного татя.

Отчаявшись, он сошел с книжной стопки на пол, обулся, заново обмотал сапоги лоскутами сукна. После на ощупь сложил тома обратно в корзину. Не хотелось уходить с пустыми руками. Флоренций вернулся к этажерке. Оставалось уповать на упорство, кое в некоторых обстоятельствах умело заменять везение и даже самый талант. Он сызнова исследовал ее снизу и доверху, одесную и ошую, покрутил ножки, понажимал на торчащие головки… Ничего… Художник обиженно, но по-прежнему беззвучно ткнул этажерку кулаком, мстя за разочарование. Раздался легкий щелчок, серединная полка отвалилась наружу, больно стукнув его по костяшкам. Вот так. Не стоило и сомневаться!

Едва удержав внутри победный клич, он просунул в щель ладонь: раздался тихий шелест, мутно забелели бумаги. Мелькнула досада, что придется возвращаться сюда, чтобы положить все на место, кольнула тоска за предстоящий страх, но лишь на краткое мгновение… И тут выяснилось, что и нынешний еще не прожит, даже не атаковал по-настоящему. За отворенным окном послышались шаги, собачий скулеж, харканье. Последнее успокоило: вокруг дома шастал кто-то грубый, однозначно не хозяин. Флоренций пригнулся, хотя в этих угольных копях его не разглядеть ни при каких обстоятельствах. Мужик наткнулся на ставень, крякнул:

– Энто еще что за… – Последовало что-то неразборчивое, притом безо всяческих сомнений нелитературное.

Судя по голосу, плутавший был нетверезым. Этот факт принес облегчение. Синюю прореху окна загородил лохматый силуэт, раздался еще один харчок, потом в стену ударила струя, донесся приглушенный садовыми ароматами запах мочи. Значит, совсем близко. Флоренций постарался не дышать. Он не успел спрятать добытые бумаги и спешно решал, бросить их здесь или засунуть за пазуху. Если споймают, второе хуже.

Тем временем за окном что-то заскрежетало, заматерилось, потопало, пнуло собаку. Ставень водрузился на место. Художник очутился взаперти. Он безвольно присел на корточки, закрыл глаза. Предстояло самое отвратительное – ждать.

Через полчаса или час Флоренций осмелился снова потревожить ставень, и тот легко пустил поглядеть на наружний мир. Никого. Художник смело спрыгнул во двор. До бреши он добрался едва не в три прыжка, к тому же озираясь, ища пса или иную погоню. Ему повезло: усадьба спала вместе со всем селом. Наверное, тому посодействовала Фирро, не зря он упрашивал ее все то время, что просидел в пыльной комнате с фамильными мебелями Захария Митрофаныча. Обнаруженный тайник и бумаги не особо радовали о ту пору, больше огорчала необходимость повторить все это сорвиголовое предприятие с целью водворить изъятое на место. И все равно любопытство грызло сильнее, нежели страхи, гораздо сильнее…

Снежить привольно расхаживала неподалеку от той чащи, где была оставлена. Вот удача! А он-то думал, что придется пробираться пешком в сопровождении волчьего воя. Ваятель вскочил в седло, пустил лошадь в галоп и спустя полчаса уже стучался в ворота Полынного.

Утром он первым же делом принялся изучать, что же подкинула судьба в награду за лихачество. Результат экспедиции немало огорошил, а загадки только умножились. По крайней мере, над ними следовало покорпеть основательно и без спешки. Но тем днем он обещался быть у Ипатия Львовича, о чем предварительно известил запиской, посему помозговать не удалось, и покамест не хотелось даже думать, чтобы отнести на место.

И снова перед Флоренцием приветливо распахнулись дубравы, снова неустанная Снежить несла его рысью, презрев недосып и треволнения минувшей ночи. Нехорошо он с ней, мог бы взять и дрожки в неблизкий путь. Но голова звенела, и требовалось ее проветрить в седле. Иногда всадник, не имея сил копить вопросы, пускал кобылу галопом, но большая часть дороги представляла собой кочки да узлы корневищ, оттого сей аллюр не был предпочтительным. Попутных экипажей встретилось немного, все более встречные. С ними Листратов раскланивался издали, иногда даже закрывал лицо нашейным платком. Никто не шарахался: либо не узнавали, либо не позволяло-таки воспитание, либо все же прокаженные слухи дошли не до всех. Так и добрался до поместья господина Янтарева – села Боголюбовки.

В воротах его приветствовал аккуратно стриженный молодой конюх, выгонявший на выпас откормленных лошадок. Флор поневоле залюбовался породистыми спинами и не сразу заметил, что из окна до пояса высовывается нечесаный барин, шумит в его сторону, размахивает руками и поторапливает зайти в дом.

Двучастная усадьба Ипатия Львовича состояла из неродных братьев. Старший дом раскорячился на треть версты пристройками, не прятал за обшивкой бревенчатых стен, и они чернели весьма и весьма неопрятно. Окна там по старинке закруглялись кверху арочками, частили, но не соблюдали ритм, отчего образовывали еще больше бардака. Тут же прямо в живот ему упирался белокаменный флигель – подтянутый, молодцеватый, в красных сапожках кирпичного цоколя и зеленой островерхой шапке. Окна его ширились приветливым многоглазьем, первый ярус от второго отделял лепной красно-белый поясок, длина и ширина соизмерялись в самой замечательной пропорции три к одному. Если зайти сбоку, старый можно бы принять за вереницу сараев, которыми поместье огородилось вместо забора. Однако парадное крыльцо размещалось ровнехонько в уголке, там, где братья срослись, но притом не сроднились. Придумать что-нибудь глупее подобной конструкции – это надо постараться или переусердствовать с бражничаньем.

Флоренций настолько опешил от диковинного зодчества, что хотел осмотреть все вдоль и поперек. Между тем хозяина злить не следовало, более того, в роли исполнителя перед заказчиком приличествовало следить за выражением лица.

Янтарев ждал его в белой части, очевидно, та предназначалась для приемов. Кабинет хозяина занимал просторную комнату, но его сверх меры захламили, даже перегородили секретером с наваленными поверх бумагами, оттого он казался узок и тесен. В мебели порядку наблюдалось немного: сюда собрались как на бал-маскарад кушетка с потертой атласной обивкой в цветочек, резные стулья с полосатыми сидушками, черно-бронзовый стол, ореховая этажерка, вишневые шкафы и тот самый секретер, вид которого скрывался за грудой бумаг. Из всего увиденного сделался вывод, что Ипатий Львович любил трудиться, а жить в свое удовольствие почитал излишним.

При повторном взгляде на мануфактурщика Флоренций только укрепился в мысли, что тот чужд любого злодейства, кроме нечаянного. То есть если в его понимании оно не злодейство, а правильный поступок. Янтарев был дремучим косолапым мишкой, кто единожды вбил себе в голову, что мир состоит из семи цветов небесной дуги, и не признавал полутонов, оттенков и никаких смешений. Такие люди как летящая к цели стрела. Они не умели цеплять вскользь, а били прямо в сердце. Злополучного же Обуховского что-то именно задело, подтолкнуло. Еще точнее – подсекло сачком и уволокло. Стрелам так несподручно, только силкам.

Хозяин приветствовал своего гостя без лишних славословий, усадил, велел какому-то невидимому Петруше принести чаю, но тут же отменил приказание:

– Это лишнее, вели Луше накрывать в столовой. Мы с господином ваятелем откушаем в обществе Ангелины Сергевны и Виринеи Ипатьны.

– Виринея Ипатьевна ожидают-с господина Бубенчикова. Прикажете их тоже пригласить к чаю? – спросил из-за двери воспитанный голос.

– Непременно зови. – Янтарев повернулся к Флоренцию и азартно сверкнул чернющими глазами. – Ну, показывайте.

– Оную небольшую композицию я предлагаю воплотить в граните.

На столе не сыскалось места для папки, поэтому пришлось ее раскрывать на коленях. Листы важно продефилировали над гроссбухами и оказались в руке Ипатия Львовича. Обозрение их заняло совсем недолго, с полминуты.

– Надолго ль его хватит?

– Боюсь сказать, что навсегда, но очень надолго. При должных ипостасях камня.

– Добро. Давайте приступать. Мне надо торопиться.

– Как? – растерялся Флоренций. – Вы даже не будете выбирать? Там же три разных композиции. – Он кивнул на листы, так и застрявшие в руке Янтарева.

– А какая разница? Они же все одинаковы.

– Н-не совсем. На первом ангел присел, обнимая крест, он молится об упокоении души, на втором у оного большие распростертые крылья – оно потребует еще один дополнительный камень для подставки, на третьем ангел сидит на коленях и впаян в крест всем туловом. Вам какой больше нравится?

– Да никакой! – Ипатий Львович отчего-то вскипел, его соболиные брови заходили волнами. – Мне все едино. Я бы предпочел портрет Ярослава Димитриевича. А лучше того – портрет наилепшего своего друга Димитрия Ивановича. Но вы мне от ворот поворот. Будь у меня поболе времени, приискал бы кого другого, а так – ваяйте, что хотите.

Листратов опустил глаза на новенький яичный паркет. Его желтизна противоречила всему нагроможденному в комнате и в особенности гневно-бордовым занавескам. Неудивительно, что лишенный вкуса человек не видел разницы в трех совершенно разных скульптурных композициях. Россия-матушка – это не Флоренция, где каждый золотарь с ходу преподаст урок изобразительного искусства, а любой каменщик поискусней некоторых учителей живописи. Однако как же Янтарев справляется с мануфактурным промыслом? Там же надо краски выбирать, узоры. Или он только по денежной части, а при цехах имеются специальные люди?

– Мне весьма лестно ваше доверие, любезный Ипатий Львович, между тем для заказа необходимы пристрастное участие и одобрение самого заказчика. Может статься, вы посоветуетесь с домашними? Давайте я вам оставлю рисунки и приеду за ответом через неделю. Оно так обычно и делается. Нужно время, чтобы представить все, свыкнуться. С кондачка нетрудно ошибиться.

– Да как вы не понимаете, что времени-то у меня и нет! Я ведь положительно могу оказаться больным. Да и вы тоже! Нам надобно поспешать. Начинайте завтра же.

– Позвольте… Как начинать? Надо сначала добыть камень.

– Тогда велите разыскать камень, я заплачу.

– Как прикажете. Но для каждого из этих эскизов нужен разный камень, я имею в виду камень разного размера. И вы еще не сказали, какого цвета предпочитаете гранит.

– А что? Он разномастный?

– Именно так: серый, зеленый, красный, бурый, коричневый. Оттенков сотни.

– Красный не хочу, зеленый тоже. Пусть будет серый.

– Серый самый скучный, – тихо обронил Флоренций. – Кабы вы позволили рекомендовать, я бы остановился на красном или буром.

– Хорошо. Пусть будет бурый. Или красный. – Янтарев махнул рукой.

– Оставлю вам несколько дней на раздумья, а сам тем временем разузнаю, где и какие сорта гранита можно добыть. И поинтересуюсь ценой.

– Только не затягивайте! И вообще, пойдемте уж пить чай, познакомлю вас с супругой и дочерью, они могут что-то присоветовать.

Ваятель с торопливой радостью завязал тесемки своей папки, поднялся, приготовился последовать за хозяином. Его ободрила мысль, де дамы семейства Янтаревых озадачатся эскизами и помогут выбрать. Капризы заказчика сродни беспечному ветерку: сегодня ратует за одно, а завтра заявит, дескать, первый вариант хорош, а третий не годен или второй самый подходящий, а прочие надо отправить в печку. Требовалось многочасовое обсуждение достоинств и шероховатостей, чтобы все эти потраченные часы после превратились в убежденность или хоть подпирали ее плечами. Иначе вся работа могла свернуться прокисшим молоком.

Янтарев крикнул Петруше невнятное про столовую и прошествовал к двери. Рисунки он небрежно бросил поверх гроссбухов.

– Позвольте, Ипатий Львович, – замешкался Флор. – А как же оные эскизы? Надо их прихватить, дабы продемонстрировать вашим дамам.

– Ох, и правда. – Хозяин забавно согнул ноги в коленях, но рукой ухватил не листки, а свою замечательно блестевшую лысину. – Возьмите их, Флоренций Аникеич.

Художник снова раскрыл папку, положил эскизы поверх собратьев, завязал тесемки, только после этого проследовал в дверь, где давно уже скрылся хозяин. «Легковерный-то какой! – подумал он мельком. – Оставил меня, полузнакомого, в кабинете с важными реляциями, а вдруг бы я чего стащил?»

Столовая в доме Ипатия Львовича размещалась в старой части, неухоженной снаружи, но внутри оказавшейся премиленькой. Будучи мальчиком, Флоренций ездил с Евграфом Карпычем в Ковырякино – прежнюю усадьбу, от коей теперь остался только маленький хутор. В старом доме помещиков Донцовых доживала свой век дряхлая ключница Феоктиста. Прежде она звалась просто Феклой, но, став домоправительницей без барина, зачванилась и стала именоваться заковыристей.

Тамошний изживший себя дом сильно походил на этот, куда Ипатий Львович привел Листратова чаевничать. В столовой слишком много осталось от прошлого века: толстые столбы с витой резьбой, скрещенные перекладины, вышивки по стенам. Ей больше подходило название «горница», а всей архаичной части – «господская изба».

– Мы тут по старинке бытуем. – Янтарев заметил удивление гостя и снизошел до объяснений. – Новые палаты выстроили, но целиком переехать все руки не доходят. Здесь все привычное, лакомое.

– Да-да, очаровательный исконный русский дух, – подольстился Флоренций. Но здесь и действительно царил не бардак, а уют: на подоконниках трепетали от ветерка нежные фиалки, на буфете лежали ажурные салфеточки. Столом заправляла дородная дама в простом хлопковом платье колоколом: шея и руки глухо зашторены, юбка без кринолина. Она представилась Ангелиной Сергеевной, супругой, и сразу схватилась за самовар.

– Мы живем по-простому. – Голос у хозяйки оказался глубоким, приятным. – Так что не побрезгуйте.

Из прохода в новую часть послышались шаги и смех. Солнце било через окна как раз в ту сторону, так что не получалось заранее предугадать виновников шума. Флоренций отвлекся на рассыпчатые песочные рожки, судя по аромату, едва-едва из-за заслонки. Когда он поднял глаза, в дверной арке светился и переливался радужной аурой тончайший силуэт. Лица не разглядеть, только золотое сияние над головой.

– Здравствуйте, – сказало сияние, как будто плеснуло в хрустальный бокал игристого.

– Здравствуйте, – басовито повторил кто-то сзади него, и на этом видение закончилось: проем заволокло темной фигурой, та потеснила солнце, радугу – все вместе.

Флоренций поздоровался, Янтарев представил их друг другу:

– Моя дочь Виринея Ипатьевна, девица пустого ума и несносного характера. – Он засмеялся, а барышня вовсе не обиделась. – Наш гость Елисей Богданыч Бубенчиков, молодой человек без определенных занятий, но в силу создавшегося непростого положения мы весьма ценим его небрезгливость.

Листратова озадачила данная Елисею Богданычу характеристика, но еще больше поверг в замешательство его облик. Он оказался знаком. За стол как ни в чем не бывало усаживался Бова Королевич – тот самый, что явился сначала в приемной доктора Добровольского, потом в цирюльне; что носил собранные Нежданой цветы или точь-в-точь такие же. Не желая выдавать смятения, Флоренций приналег на рожки, так что вскоре Ангелина Сергеевна позвала дворовую девушку, отдала ей пустую корзинку и велела принести еще.

Дочь Янтарева вполне удалась и лицом, и статью. Матушкин правильный нос делал ее очаровательно высокомерной, но не эдакой бессердечной пустой штучкой, не холодной, а совсем чуть-чуть отдаленной от земли, парящей под облаками. Черные отцовские глаза, наоборот, приближали, светились участием и теплом. Тонкое лицо обрамляли рыжие кудряшки, как у ребенка, а все вместе составилось великолепно, то есть, в понимании Флоренция, сразу просилось в изваяние или на холст.

Бова Королевич при подробном рассмотрении оказался уже не таким красавцем, как глядючи мельком. Его внешность подсластили не по размеру огромные глаза – просто дырки в голубое небо. Большие очи хороши для нежных девичьих лиц, мужчинам пристало выставлять не зерцала глаз, а мечи носов. Мужская красота в профиле, там же и характер. Об этом неоднократно говаривал маэстро Джованни.

Сидя за столом, Елисей Богданыч много двигал челюстью: не то чтобы разговаривал или жевал, просто она не успокаивалась, дергалась из стороны в сторону, будто привязанная на веревочке. Подбородок его чрезмерно вытягивался вперед, губы алели, как на сцене. Рот вообще вырезался с большим тщанием и любовью, небесный ваятель постарался над ним. Таких изогнутых губ Флоренций, казалось, раньше и не встречал, если бы видел, то непременно бы запомнил. В итоге глаза и губы делали лицо господина Бубенчикова ненастоящим, нарисованным. Волосы же, светло-желтые, сливочные, хотелось подергать и проверить, не парик ли. Если смотреть издали – хорош, как солнечное утро, вблизи – всего чересчур, все требовало убавления до приличествующих размеров и тонов.

Ангелина Сергеевна взяла из рук девушки корзинку с новой порцией рожков, поставила перед Флоренцием и взялась пояснять:

– Ярослав Димитриевич был помолвлен с нашей дочкой с самого ее рождения. Не сказать чтобы они водили тесную дружбу, однако свыклись с мыслью о непременном венчании. Теперь наша Виринея Ипатьевна повержена в сумбур, благо Елисей Богданыч не оставляет ее своими заботами. У них скоро помолвка, жаль, что придется обойтись без примерного торжества.

– Да, – со смехом припечатал ее супруг, – если выживем, то быть Елисею Богданычу богатым человеком.

– Бросьте, Ипатий Львович, – елейным голосом промолвил восхваляемый Бубенчиков. – Я не за ради корысти, чисто по велению сердца.

При этих его словах Виринея Ипатьевна покраснела и оттого похорошела пуще прежнего.

Янтарев взял на себя труд показать эскизы супруге и дочери, не погнушался выслушать Бубенчикова. В отличие от главы семейства судьи выказали притязательность, принялись перебирать, фантазировать, спорить. Разговор закружился вокруг надгробий, давая возможность Флоренцию покрасоваться помимо таланта еще и премудростью. Елисей Богданыч посматривал на ваятеля с ревнивым недоверием, будто подозревал, что тот не вырубит надгробия безвременно погубившему себя Обуховскому, а сбежит с янтаревскими деньгами или, хуже того, с бесподобной Виринеей. Напрасно. Листратов с его коротко остриженной головой не мог состязаться в благолепии с Бовой Королевичем, разве что пленить барышню умными речами. Притом она не производила впечатления склонной слушать многомудрости, не зря батюшка окрестил ее пустоголовой.

Наконец остановились на крылатом ангеле. Флоренций честно предупредил, что тот выйдет дороже из-за подставки – камня потребуется в полтора раза поболее. Виринея Ипатьевна испуганно покосилась на отца, тот кивнул. Листратов заметил, как ее тоненькая ручка под столом ложилась на рукав сидевшего рядом Бовы Королевича. Помещик с супругой обороняли торцы, им того заметить невозможно, а с супротивной стороны – даже вполне. И все же она распаляла интерес. Что-то в ней влекло неудержимо и страстно, какая-то отрешенность, наплевательство на мир и условности.

– Простите мое любопытство, – промолвил Флоренций, когда разговоры об эскизах окончательно закончились победой крылатого ангела над прочими, – а кто именно доложил вам, что у господина Обуховского лепра? Точно ли она? Или наличествуют сомнения?

– Как не она? – удивилась Ангелина Сергевна. – А что же тогда?

– Мало ли хворей… Так кто сообщил?

– Весьма уважаемая и просвещенная докладчица – сама Леокадия Севастьянна Аргамакова. – Произнося это имя, госпожа Янтарева со всеми признаками довольства вылупила круглые глаза, дескать, выкуси.

– А сам он что? Не поделился разве?

– Сам? Сам сразу же подался в затворники. А после – известно что.

– Но ни у кого из вас не имелось признаков? Болячек или чего похожего?

– Господь покамест сберегает, – припечатал Янтарев. – Меж тем все одно: прилипла тварюга как есть, и пора замаливать грехи.

– Грехи-то замаливать никогда не лишнее, – промолвил Листратов задумчиво. – А господин Бубенчиков тоже имел несчастье близко общаться с несчастным господином Обуховским?

– Что? – захлопала ресницами Ангелина Сергевна. – О чем вы? С какой стати?

– Нет. За ним такого, к счастью, не водилось, – сурово проговорил Ипатий Львович.

– Так отчего же он так безбоязненно сидит в нашем кругу? Мы-то все помеченные, не так ли? А он свободен… был свободен, до того как…

– Ах! – всхлипнула Виринея Ипатьевна.

– Я понимаю, что вам угодно прояснить, – тем же суровым тоном пророкотал Янтарев. – Вы желаете знать, отчего Елисей Богданыч не боятся прилипчивого недуга?

– Именно так.

– А мы у него у самого спросим.

Все уставились на Бову Королевича, тот выпрямился, повел плечами, будто сбросил с них ненужное. Небеса действительно выдали ему завидную стать: тонкий в кости, рослый, но не из породы «перешибить хворостиной», а из другой – гимнастической, легкой, хищной.

– Прошу простить, господа, – начал он без толики слащавости, – я полагаю, что дворянин вправе сам выбирать, с кем и когда ему проводить отмеренные Господом часы и дни. Мне думается, что важнее быть рядом с друзьями, с теми, кто тебе дорог, когда им не больно припеваючи живется, когда над их домом тучи. И что плохого в том, что кому-то милее улыбка дорогих людей, нежели спокойствие и даже самое жизнь? Уйти и спрятаться – много труда не нужно. Найти в себе силы и стержень, чтобы поддержать друзей, – вот подлинная сила духа, кою стремлюсь в себе воспитать.

– Браво, – выдохнула Ангелина Сергевна. – Лучше не скажет и пиит.

– Преклоняюсь перед вашим великодушием, – пробормотал Флоренций. А Виринея Ипатьевна ничего не сказала, просто засияла звездочкой и опять стала подоблачной, недосягаемой.

Видя успех словесной эскапады, Бубенчиков тоже засветился луженым самоваром.

– А что касается заразы, то все в руцех Господа нашего. Как Он рассудит, так все и будет. Я не из новых, кто верой православной манкирует в угоду модам, я из самых крепких, кто на Господа уповает и держится в его руце. – С этими словами он победно посмотрел по очереди на Ипатия Львовича и Ангелину Сергевну, потом для полновесности своей риторики выпил залпом чашку и стукнул ею по блюдцу с весьма прегромким звоном.

На обратном пути Флоренций не торопился, ехал, разглядывая каждую кочку под копытами, потому что легче собраться с мыслями, если глаза не разбегаются на окружающие прелести. Солнце светило с сердечностью, как душевная соседушка, что испекла пирожки и угощала всю улицу. Когда Боголюбовское скрылось за холмом, а лес поредел, посветлел и закончился лугом, ваятель и вовсе спешился, взял Снежить в повод, дошел до высокого берега, присел на поваленный орех. Все валеты, дамы и тузы складывались в единый неприглядный пасьянс. Лучше бы эту колоду не ворошить, в ней едва не каждая вторая карта крапленая. Между тем он так не мог, попросту не умел, да притом беда сама затащила внутрь, сделала то ли двойкой, то ли шестеркой… Не то чтобы Листратов так уж желал в короли, но его толкали, не оставляли иных ходов.

На лугу дышалось сладко, глубоко, покойно, и он решил выгулять свою Фирро тоже. Снятый с шеи мешочек разомкнулся, нежный аквамарин засиял радужным перецветием в солнечных лучах. Ему более по вкусу лунные, но разнообразие тоже не повредит. На свету голубизны проступало меньше, она будто затворялась внутри. Зато яркость решительнее вычерчивала профили. Сейчас контуры представлялись просто обтекаемым человеком: одно колено преклонено земле, голова низко опущена, руки обнимают нагие бедра, власа дотягивают до плеч.

Итак, пора рассудить пасьянс еще разок, можно и вслух, якобы для Фирро, хотя почему-то чаялось, что амулет понимает его без проговоренностей. Ваятель подобрал с земли кусочек коры, разломил на четыре части, взял в руки наподобие карточного веера и начал неспешно растолковывать подсвеченному серебром аквамарину:

– Обуховский обрек себя на муку из страха влачить жалкие дни и, паче того, стать проклинаемым любимыми людьми, стать причиною и их гибели. Но по всему видно, что за его поступком стояла немилосердная воля иных персон. Сии персоны искали корысти, иначе все бессмысленно. Первый на подозрении – богатенький Ипатий Львович, у кого в руцех сам клубок, что растекается нитями, а те все запутываются, запутываются… Но паче чаяний Янтарев и без Ярослава Димитриевича приготовился к отбытию в лучший мир. Избавлением от хворого зятя он не спас ни себя, ни любимое чадо и никого вообще. Другой резон для Янтарева – просто забрать назад данное слово и не снаряжать Виринею Ипатьевну к алтарю под ручку с Обуховским – тоже не сгодится. Во-первых, какой уж алтарь, когда все семейство дружно засобиралось на погост, во-вторых, при таком самоотверженном служении слухам о крымчанке вовек не дождаться тучных женихов… Не-е-т, тут такой натюрморт, что Янтареву проку мало, сущий пшик… Тогда что? Кому корысть?.. Ясно, что не Ипатию Львовичу. – Флоренций отложил в сторону один кусочек коры и продолжил, как будто читал Зизи перед сном, а вовсе не беседовал с безответным кусочком камушка: – Так кому? Опять же ясно – Бове Королевичу. Выгода прямая и бесповоротная, однако сам оный господин не имел возможности повлиять на Обуховского или на Янтарева. Или имел? Бубенчиков не богат, не умен, лишен власти и авторитета. К тому же водится с Нежданой, а не с предводителем дворянства господином Сталповским, или капитан-исправником, или кем-нибудь еще из самых уездных тузов… Не-е-ет, Королевичу оно не под силу, не наличествует у него рычага. Тут нужен кто-то толковый и неподражаемо красноречивый… – Второй кусочек подобранной коры опустился у сапога рядом с первым.

Фирро слушала невнимательно, больше веселилась, ловила солнечные лучи и кидалась ими во Флоренция, как крошечными мячиками. Она выглядела довольной, не собиралась наедаться баловством и не просилась назад в мешочек. Что ж, можно посидеть еще: ехать недалеко, а темень об эту пору задерживалась едва не до полуночи. Голос крепчал, теперь слова могли быть услышаны не одним амулетом, но и пастушками, паче тем вздумается забрести на луг. Но таковые отсутствовали, так что художник продолжал, не понижая звучности:

– Кто еще есть в колоде? Доктор Добровольский, кем вся история и запустилась. От такового можно и нужно ждать всяческих сюрпризов. Он везде вхож, со всеми раскланивается… К тому же эта странная и страшная история про загубленных жен… Руки нечисты у Саввы Моисеича, с каким неимоверным тщанием ни мой их… Расчет же прост: объявить Ярослава Димитриевича больным, за что получить мзду от Бовы Королевича. Оный же грезит разжиться деньгами, породнившись с Янтаревым. Без крымчанки тот на версту не подпустил бы, а днесь… Складно?

Он вопросительно воззрился на свой амулет. Фирро мерцала глубинной голубизной, вроде кивала. Флоренций бездумно погладил ее и удивился: вроде потвердела. Конечно, камень – он не ветошь, не меха и не пух, мягким никогда не бывал, но сейчас под рукой чувствовалась прямо-таки неласковость. Об эту пору блики на аквамарине сыграли удивительный пассаж: сделали его похожим на завиток волос, локон.

– Ну что же ты? – спросил он ворчливо. – Складно ведь. Ясно ж, что виноват доктор Добровольский? Кому выгода, тот и антихрист. Одна беда – отопрется сей господин, глазом не поведя. Но оно задача вторая, и мы с тобой подумаем о том днем грядущим. Покамест же надо убедиться и убедить прочих, что никакой лепры в наш медвежатник не заползало. Оное и постановим.

Ваятель ощутил, как потяжелела в руке аквамариновая фигурка. Это означало, что запросилась назад. Он раскрыл мешочек, снова вскользь подумал, что пора бы одарить амулет новым. Потом нежно погладил спину сидящего человека, который вдруг превратился в языческого божка без ног, рук и всего положенного согласно затверженной науке анатомии. Оно ничего, иногда сия штуковина принимала облик даже коловрата, хотя тот совершенно разнился формой и вообще… Флоренций усмехнулся, уложил внутрь мешочка свое сокровище, завязал шелковую тесьму, повесил на шею. Пусть отдыхает.

Он встал и побрел через луг к лесу. В голову пришла достойная мысль – поискать подходящее дерево здесь, подальше от привычного Полынного или соседних с ним Заусольского с Беловольским. По эту сторону Трубежа стелилось сплошь редколесье, попадались вязы. Флоренций запамятовал это слово и долго тер лоб, проговаривая про себя кельтское название дерева – ильм. Наконец вспомнил, обрадовался. Попенял себе и заодно приказал побольше читать всяких календарей и естественнонаучных сочинений. В последнее время он листал только медицинские трактаты, из них больше на латыни. Среди вязов один выделялся толщиной и раскоряченностью, между развилкой ствола темнело дупло, листья измельчали, долгий древесный век явно близился к концу. Ваятель потрогал кору – малокровная. Эта порода по прочности не уступает дубу, и фактура у нее очень броская, нездешняя: светло-желтый заболонь постепенно переходит в бурое ядро. Со временем она темнеет, богатеет цветом. Вяз хорош своей терпимостью к сушке – практически не трескается, однако перед шлифовкой его надо задобрить твердым маслом пополам с воском, чтобы закрыть меленькие поры. Если выбрать это дерево для изваяния, может получиться очень интересно. Он не подпевает мрамору, а спорит с ним. Это наша, русская страница скульптуры, а та – заморская.

Давным-давно, еще до маэстро Джованни, Флоренций задумал изготовить звериную фигурку из нароста на вязовой коре: черепаху, или пятнистую тигру, или просто барашков, но тогда сразу двоих-троих. Можно и свернувшуюся кольцами змею. Для рябых одежек наросты подходили замечательно, а для человечьих рук и лиц – никак. Тогда ничего не вышло, но красивой выходила та фактура – глаза сами прилипали. Надо попробовать еще разок, теперь уже умудренным, обученным. Он размечтался, полез за альбомом и тут вспомнил, что ранец остался притороченным к седлу. Что ж…

Луг, на первый взгляд упругий, нетронутый, вблизи оказался изрядно потоптан. Сюда, в ничейные земли, забредали пасти скот все кому не лень. Инкрустированные коровьими лепешками тропки тянулись звездочками и тесемками, рисовали затейливый орнамент в пестром разнотравье. Флоренций бесцельно кружил по ним, набирался сил перед важной работой.

Из задумчивости его вывело лошадиное ржание, ваятель резко задрал голову и споткнулся. Чертыхнувшись, посмотрел вниз, под ноги – ничего особенного, обычный конский навоз: кругляки размером с кулак. Он ступил еще несколько шагов, умная Снежить двинулась навстречу, подошла, подставила морду в ожидании ласки. Хозяин потрепал ее, приготовился сесть в седло и так застыл – странная, смутная догадка не давала уехать. Он вернулся взглядом к лугу, снова отошел от кобылы и остановился у кучки конского навоза. Мельком подумал: не наступить бы да не раздавить колобок, а то после сапоги очищать замучишься. Стоп! Что-то неладное именно с колобком, туда глаз тянулся против воли и желания. Флор наклонился, поковырял палкой – какой-то сгусток, едва отливающий перламутром. Наверное, муха навозная увязла и погибла. Он расковырял поглубже, расщепленной хворостиной вызволил любопытное. Оно оказалось твердым. Что же это? Он нацепил колобок на свою самосочиненную рапиру, как деревенские мальчишки насаживают на палку печеный картофель, подошел к седлу, там извлек из ранца блокнот, долго перебирал наброски, наконец вырвал один старый, неумелый. Бумага разорвалась пополам, потом еще на четыре части. Первым куском художник счистил навоз, остальными – отер. В конце концов получилось разглядеть, что навозная муха была всего-навсего круглым маленьким камушком.

Флоренций наконец додумался спуститься со своей находкой к реке и обмыть ее. Оно того стоило! О-го-го! Он присвистнул и задорно пристукнул одним каблуком о другой. В мокрой ладони каталась круглая жемчужина, ровная, черная, как спелая смородина.

– Вот так натюрморт! – выдохнул счастливчик, огляделся по сторонам, но никого не заметил. Он спрятал жемчужинку за пазуху, подумал и прихватил увесистый комок навоза целиком, завернув его в плотные лопухи. Сам же над собой посмеялся: – Приехал в Россию-матушку дерьмо в карманах возить!

День догорал приятной малиновой матовостью, облака благовоспитанно проводили путника до Полынного и там передали в руки сумеркам. Загадки лишь множились и становились сочнее день ото дня, но сегодняшняя хотя бы блестела драгоценным перламутром, а не обжигала прокаженным огнем. Ему вдругорядь недостало времени на разбор добытого в тайнике Захария Митрофановича, но уж завтра по свету засядет точно.

Листратов тишком пробрался на конюшню, там растребушил привезенные с луга «колобки», но ничего ценного более не сыскал. Посмеиваясь над самим собой, он скинул попорченную выходную одежду, скрутил ее в тугой ком, отправился к колодцу и, не жалеючи воды, облился. По коже продрал вечерний холодок. В одних холщовых портках ваятель поспешил в мастерскую через новую, отдельную дверь. Внутри скопилось дневное тепло, а снаружи уже полноправно распоряжалась стылость. Набрав в ковш воды из бочки, он принялся скоблить свою находку. Жемчужина попалась великолепная: гладкая, переливающаяся на свету благородными всполохами. Вскоре она, отмытая, но все еще не без дурного запашку, устроилась в рюмочке, а та – в тумбочке рядом с двумя хрустальным сестрами.

Во дворе Михайла Афанасьич командовал маленьким отрядом из помещицы и трех девок: они воевали садовые клумбы, кажется, побеждали. Предводитель многословничал, войско преданно поддакивало. Мирный человек этот Семушкин, и Зизи с ним весело, покойно. Если у них все сладится, то Флоренций возьмет на себя смелость отпроситься-таки в Санкт-Петербург.

Он обошел свои пределы, в сотый раз принюхался, недовольно покачал головой и тоже отправился в сад. Оттуда вернулся с пучком душистых цветочков, в темноте они казались беленькими, но под надзором масляной лампы скромно пожелтели. Хотя имелось предположение, что это просто так лег свет. Цветочки устроились рядом с рюмочкой, после этого с ароматами все наладилось, вернее – окончательно испортилось, душная приторность примешалась к крепкому навозному напоминанию, но это уже неважно.

Засыпая, он думал про жемчужинку: кто ее потерял, при каких загадочных или будничных обстоятельствах, имело ли смысл искать хозяйку или проще забыть. Хотелось, чтобы она принадлежала юной и робкой деве. Вспомнились глаза Виринеи Ипатьевны – те блестели точно как черные жемчуга, но в конце концов ее образ вытеснила Александра Семеновна, и он пожалел, что в навозе не сыскался изумруд.