Следующие дни открыли много интересного в географии Трубежского уезда: Полынное провалилось сквозь землю. Как нет его! По дороге не скрипели проезжие телеги, не скакали вестовые из Беловольского в Малаховку, не забредали коммивояжеры, даже не шоркали драными лаптями попрошайки. Сельский поп куда-то укатил и не думал возвращаться, пономарь отсиживался на кухне у попадьи и не казал носа к прихожанам. Зизи не получила ни единой записки с приглашением или просто так. Ее вечные кумушки Анфиса Гавриловна с Марией Порфирьевной примолкли каждая под своей крышей, а казалось, что они просто не умели жить без еженедельных визитов, тем паче зная про новоявленного Семушкина. Небось тоже выдерживали осаду. Нелегко им, горемычным.

Барышник, что ежегодно приценивался к лошадям, объехал село по длинной дуге, так что едва не застрял в раздухарившемся роднике. А ведь прежде того он уже присмотрел двухлетку и трехлетку. Рыбаки остались без соли для зимних запасов, амбары – без крысиного яда, дабы оборонять грядущее зерно. Дела встали окончательно. Мужики вместо колготы на полях просиживали штаны перед пустой церковью, о чем-то шептались. Степанида донесла, что вольные навострились на заработки, остальные просят старосту о чем-то походатайствовать перед барыней.

Каждый из этих дней приносил новые разочарования. Донцова снарядила гонца к предводителю дворянства, дабы порадетельстовать о Михайле Афанасьиче. Тот эпистолы не принял и самого посыльного велел не пускать на крыльцо, крикнул из окна, чтобы отправлялся восвояси. Бурмистр Евдоким поехал торговаться в Трубеж и вернулся ни с чем: его просто не замечали, прежние покупатели кланялись издалека, а прочие даже не подходили знакомиться.

Видя такое небрежение со стороны соседей, Зинаида Евграфовна тоже остерегалась выезжать. Она даже манкировала визитом к Елизаровым, хоть о том имелось предварительное соглашение. Воспитанник ее по этому поводу молчал. А что говорить, если вся округа задалась целью не замечать села Полынного, думая, что таким нехитрым образом сможет уберечься от страшнейшей болезни? Идти разубеждать глупо и не принесет плодов. Доказательств нет, доктор Савва Моисеич потерял доверие в оном вопросе, особенно после всего вычитанного в медицинских книгах.

Правда, удивила Леокадия Севастьянна, которой они вовсе не ждали, но она прикатила – одна-единственная за всю неделю. Флоренций не подготовился к очередному сеансу: не размочил скудель и не запасся сутяжиной, – до такой степени уверовал, что заказчица озаботится благовидным предлогом и более не сунется в Полынное. От досады он покраснел и закосноязычил, но госпожа Аргамакова очередной раз явила широту души:

– Все очень кстати, Флоренций Аникеич, – заявила она в ответ на его извинения. – Я не привезла обещанных денег, мне за ними следует наведаться в Трубеж. А и так повидаться хорошо.

Зинаида Евграфовна обрадовалась превыше всякой меры, сама кинулась собирать на стол. Гостья ее успокоила, взяла под руку, зашептала. Вскоре к ним присоединился Михайла Афанасьич, а Флоренций, наоборот, счел удобным для себя нырнуть в мастерскую: лепра или не лепра, а работу никто не отменял. Леокадия Севастьянна долго чаевничала с Зизи и ее новоявленным родственником, распрощалась без поцелуев, но очень и очень сердечно. Она пообещала непременно быть в грядущую пятницу, раньше никак. Ваятель с радостью согласился.

Зато после ее отъезда стало еще грустнее. Раньше Листратов думал, что ему достаточно одного искусства: сидеть и лепить, чтобы никто не тревожил. Эти дни показали, что все не так уж просто и он себе лгал. Жить без людей – одна печаль, а без средств – совсем иная. В заимствованных у Семена Севериныча книгах говорилось, что лепрой можно недужить и десять лет, и двадцать. И даже без видимых проявлений. Как же тогда? Инда самому не узнать, что ждет. Иногда неизлечимая болезнь страшила, но чаще почему-то казалось, что он безнадежно здоров. Но как проверить сие и как доказать?

Хотя и многое указывало на вероятность прилепления заразы, сам он в такое не верил, отчасти исходя из прекрасного самочувствия, отчасти по причине Фирро. Фигурка вела себя благопристойнейшим образом. Всякий раз, когда ему нездоровилось, аквамарин словно темнел нутром, холодел. Оное случалось многажды. Да взять хотя бы давешнюю историю с ожогами: Фирро потускнела, несколько дней подряд леденила грудь. И допрежь у него имелось много случаев убедиться, что они суть одно целое. Значит, об эту пору он здоров… Или покамест здоров, а амулет еще не распознал прилипшей хвори. Тогда все вопросы из сферы гипотез переходили в область практики. Если верить в худшее, что тогда делать? Думать о таком не хотелось, но и не думать не получалось. Флоренций стал искать поплавки, чтобы зацепиться и не потонуть в безысходности. Точно ли Обуховский страдал именно проказой, а не чем-нибудь иным, безобидным? И точно ли она так уж прилипчива?

На размышления отводилось предостаточно времени, потому что после визита госпожи Аргамаковой их по-прежнему никто не отвлекал. Как ни странно, Михайла Афанасьич вел себя примерным родственником: он не думал расставаться, не брезговал посудой, вещами и тем паче трапезами за одним столом, подолгу развлекал Зинаиду Евграфовну. В его присутствии она тоже веселела, даже кокетничала. Флоренций давно усмотрел, что между ними витали флюиды вовсе не вежливого интереса, недаром же господина Семушкина отыскал не кто иной, как русская «мадам Руссо» – мастерица брачных союзов. Ну и пусть. Если Зизи в радость, то ее воспитаннику и подавно.

Наконец стало совсем невмоготу: расскандалилась челядь. Попервой бойкая Маланья отказалась мыть пол в апартаментах Флоренция, дескать, лучше ей убирать скотники нежели сношаться с крымчанкой. Потом остальные потянулись – из кухни, кладовой, птичника и прачечной. Они наотрез отказывались долее служить в доме и проживать неподалеку, просились замуж – и подальше, на крайнюю улицу, а лучше всего в Ковырякино. Дворовые девки уродились голосисты, подняли кутерьму на все село. Как ни странно, но их утихомирил именно Михайла Афанасьич – шикнул, фыркнул, пригрозил, даже притопнул, однако дворня угомонилась и более не отлынивала от повинности. Правда, следом взбунтовались садовые, им работа не встала поперек горла, но жить хотелось наособицу. Дурная слава – она такая. Хлопоты с этими тоже легли на плечи заботливого Семушкина, он и их урезонил. Глядя на бессильные всполохи людского страха пред болезнью, ваятель усмехался про себя: в другой час он узрел бы в оных повод распрощаться с Полынным, убраться с глаз, пока не утихнут страсти. Теперь же в нем нуждались, как никогда. Впору уверовать в шутки Господни.

Пришла настоящая пора для отчаяния. Флоренций даже мог позавидовать Зизи, потому как той покойно и нескучно с Михайлой Афанасьичем, а ему самому – хоть в лес беги да волком вой. И уже неясно, что лучше: жить ожиданием или не жить вовсе. Вот теперь и пришел срок понять несчастного Ярослава Димитриевича. И опять каждую ночь вставала перед глазами жуть: огонь, крестное знамение, роковой шаг навстречу мученическому очищению. Дни – всего-то неделя с небольшим – растянулись на полгода или год. Иногда он и сам удивлялся, видя по утрам все те же необлетевшие и не покрытые инеем деревья. Еще не пожаловали ни осень, ни зима, даже не закончилось лето. Как дальше-то будет терпеться?

В годы ученичества в некоем древнем трактате у маэстро Джованни дель Кьеза ди Бальзонаро молодой ваятель прочел, что погибель во всяком случае проистекает лишь из одной лености. Человек сдается сам, побудить его не может никто. С тех пор он уповал на трудолюбие. Ну еще немного на Фирро. Все дни делились между Аргамаковой и Янтаревым, в промежутках же художник баловал любимейшую из своих привычек – копировал амулет. Несть числа его попыткам за прошедшие два десятка лет. Не два, так полтора уж точно. Он и увеличивал, и формовал алебастром, и оттискивал в мокрой скудели – вот странность! – копия совершенно отвратительно разнилась с оригиналом. Сначала он корил себя за неумелость, бесталанность, потом сей фокус стал занимать. Любую вещь мог изваять скульптор Флоренций Листратов: человечий лик, животное, предмет, никогда не виданное нечто, вроде античных богов полулюдской наружности, даже просто настроение, или прихоть, или стихию – только не амулет, что носил на груди с рождения. Последние пять-шесть лет он уж и не тщился, считал сие капризом провидения, но тем не менее возобновлял экзерсисы. Такова его нравственная конституция – не мог успокоиться, просто не умел. Зато имелись и профиты от тех, проведенных за рисованием и резьбой, часов: в оное время замечательно думалось, многое придумывалось и изощренно выдумывалось. С некоторых пор он не искал в штрихах или объемах самой Фирро, удовольствовался ее незримой аурой.

Первая линия легла наискось летней грозой, вторая обняла ее дланью страстного аманта, третья обозначила границы дозволенного, а четвертая пустилась выковыривать суть. Лист бумаги постепенно покрывался штрихами, тушевкой, размывами и тенями. На этот раз Фирро предстанет огромной – эдаким искривленным колоколом или недисциплинированным эклером у зазевавшейся стряпухи. Лист был взят с лихвой: длиной в три пяди и шириной в две. Оно значило, что есть где разгуляться. Художнику по привычке хотелось постигнуть характер и отразить его в копии, хоть и знал, что затея обречена. Всмотрелся в тысячный раз, узрел ангела, обрадовался, принялся водить углем по бумаге, через время изобразил крылатого Змея Горыныча. Вот и все.

Но руки двигались сами по себе, а голова жила отдельно. И мысли, как по команде, обретали стройность. «Во-первых, Родинка. Она самая интересная, даже интригующая задачка из всех представленных. Но тут по всем ипостасям афронт: придется ждать ответа маэстро… – Эх, досада-то какая! – А терпежу нет, будто в детстве, когда малина осыпается с кустов и девки гурьбой подались в лес, а требовательный зануда-педагог велит сначала зубрить, а после уж чесать за ними во все пятки, и то, если получится догнать… – Нет, не утерпеть до ответной эпистолы. Единственно, разве что попробовать на зуб этажерку в захламленной комнате беловольской усадьбы… – Боязно… А все ж манит она медовой коврижкой…

Что еще? – Михайла Семушкин. Имелось подозрение, что он не родной, а приемный, то есть усыновленный отпрыск Авдотьи Карповны. Первая-то супруга Семушкина-старшего преставилась родами, а что сталось с младенцем? Не он ли сам являлся тем выжившим дитятей? Понеже упомянул: дескать, рос без братьев и сестер, а между тем не было сказано про смерть младенца купно с матерью. К тому же отца он величает батюшкой, а мать всегда Авдотьей Карповной и никогда иначе. Вот такой натюрморт… – Расспросить об оном нельзя. Однако все указывало на вероятность сего предположения… – М-да, придется отставить в сторону…

И последнее, самое важное – Обуховский. Кому выгода от его самоотвержения? – Наследникам. – Кто евонные наследники? – Таковых не обозначено, разве что дальние родичи. – Каковы они? Велик ли куш? Могли ли приложить руку? – Вряд ли».

Уголек описал кривую петлю и вернулся к подошвам бесформенной загогулины, ни единой черточкой не походившей на Фирро. Та же лежала на подставке и вроде похихикивала над очередной неудачей… Ничего страшного, оно уже привычно…

«Пошли дальше… Откуда прилетели сведения о долгах? – Из сплетен. Значит, в выгребную яму их. – А кто опровержитель? – Ипатий Львович, самый недостоверный повествователь во всей неприглядной истории».

…Художнику показалось, что аквамариновая статуэтка подмигнула, хоть у нее не наличествовало зениц. Вроде как нутром подмигнула. Тем часом рисунок выдался из рук вон, только сжечь. Флоренций смял лист, убрал в сторону, взял новый, на этот раз квадратный: пядь на пядь. Теперь пошел штриховать вслепую, от левого края к правому, что видел, то и заносил на бумагу, не разбирая по частям.

Мысли же торчали кудрявыми снопами вместо того, чтобы заплестись в косицу. «Итак, кому выгоды от кончины Обуховского? – По всему выходило, что Янтареву. Нет нужды отдавать дочь. – Как сие удалось провернуть? – Загадка, но с деньгами и многими приспешниками и ее решить доступно… Доступно… Но каков же все-таки механизм? – Чародейство, не иначе».

Висевшая на планке Фирро издевательски побледнела одним боком и посиреневела другим. Он коснулся фигурки – ледяная. «Ну, ясно: они оба не особо чествовали чародейства. Да и Ипатий Львович не похож на колдуна. Хотя… А не замешан ли тут доктор Савва Моисеич? С оным помощничком сладилось бы… Надо повертеть мыслишку, поприкидывать к жути и вообще. Если Янтарев и есть самый пагубный придумщик, то не замаливает ли он грехи своим заказом надгробия? Тогда Флоренций ему потатчик, а оно уже ни в какие ворота…»

От последнего предположения сделалось зябко, верная Фирро будто съежилась, уменьшилась.

«…А что, если Добровольский действовал сам по себе, без янтаревского наущения? Вдруг ему приспичило поживиться, он и заявился к барину с поклоном, дескать, избавление будет вам и семейству вашему, Ипатий Львович, дадено за немалую мзду? – Тогда доктор и есть самый неподдельный злодей! – Однако как ему удалось направить Обуховского в пламень? – Не-е-ет. Должен наличествовать кто-то еще… Или что-то еще… В любом случае, окажись лепра придумкой, Полынное вновь задышит свободно, а в оном и состоит ныне главная цель. – В эту минуту Фирро поймала уголок закатного солнышка и зазолотилась. – Точно! Оно самое. Надо искать не того, кому корысть от слухов про крымчанку, а того, кто тем слухам не доверял, сиречь сам и распускал или содействовал. На прицеле двое – Янтарев и Добровольский. Нужно еще раз пристрастно побеседовать с Ипатием Львовичем и разузнать побольше про Савву Моисеича, потом все собрать воедино и разложить натюрморт по частям».

Сразу захотелось есть – это само собой разумеющееся – и вдобавок мчаться сначала в Трубеж к капитан-исправнику, потом в Боголюбово к Янтареву, но для первого надо еще придумать повод, а для второго – эскизы. Тем жарким порывом и замылось еще что-то важное, незамеченное. Флоренций очередной раз посмотрел на лист перед собой – там темнела просто клякса. Без толики огорчения он смял ее, выбросил в предназначаемый для топки ящик, аккуратно поднял Фирро, воровато оглянувшись на дверь, легонько поцеловал и спрятал в мешочек. Подумалось, что неплохо бы смастерить новый. С тем и вышел в столовую, ведя себя примерным воспитанником для Донцовой и словоохотливым собеседником для ее кузена.

До конца недели обитатели Полынного проскучали в злостном отчуждении от всего мира, а воскресенье отмечалось долгожданным Иваном Купалой, что вытащит за усищи и хвостищи всю нечисть из их Монастырки, освятит чистой животворной водой, разрешит человекам баловаться и плескаться, пока Илья воду не испортит. Тогда уж мавки сбегутся обратно, засядут вкруг омутов, поджидая, пока черти на свадьбы позовут. Купалу всегда праздновали от души – с венками, обетными кашами, молодыми бесчинствами и обязательными кострами. Каши толклись из первого ячменя нежными девичьими руками, вкуснее их ничего на кухне не стряпалось, по крайней мере, Флоренций не помнил за все детство и отрочество. Бесчинства были хороши до зубовного скрежета: то парни телегу затащат на чей-нибудь сарай, то корову, то подкинут в подклеть молодого бодливого барашка, и обязательная часть – украдут какую-то девку, обычно самую красивую, разбитную, чтобы брыкалась, кусалась и царапалась. Как же он любил такие игрища! И рисовал их в воображении любой раз, когда скучал по дому или когда не давался урок. В те часы представлялось, что нет ничего слаще, чем бежать мокрым лугом вдоль вереницы счастливых лиц с зажатой в руке нежной девичьей ладошкой, смеяться до одури и, споткнувшись, падать в душистую траву.

Однажды на Ивана Купалу он поцеловал необыкновенные губы. Запретные. Это случилось само собой, ни разу после не упоминалось, но и не забывалось. Тогда еще у нее упал венок – нежная бирюза и много зелени, в цвет глаз.

Нынче тоже все девки нацепят венки, а три самые рукодельницы сплетут огромный не венок, но обруч из цветов, чтобы в него по очереди пролезало все село. Интересно, какие цветы сегодня выберет Неждана? Она ведь зазывала его на Купалу. Небось уже тоже передумала. Заявись он, испугается и убежит.

Сидя на балконе, Зизи, Михайла Афанасьич и Флоренций смотрели, как крестьяне готовят заправку для костра – огромные вязанки хвороста. На сей раз его собрали, казалось, со всей окрестности. На таком огне можно изжарить целое стадо и накормить половину наполеоновской армии. Купальское пламя разгорелось, не дождавшись сумерек, заторопилось умять приготовленное ему колесо с лентами и бубенцами. Вокруг столпились люди, все село. В другие годы Евграф Карпыч с Аглаей Тихоновной стояли в самых первых рядах, а теперь Зинаида Евграфовна тихо глядит издали из-за своего ограждения и распустившихся балконных цветов.

Флоренцию не хотелось лупить глаза на огонь, и без того видел его каждую ночь с закрытыми. Он спрятался в доме, но и там не сиделось. Вышел во двор, обогнул усадьбу, поднялся на пригорок, попробовал глядеть в другую сторону – не получалось. Он плюнул и снова вернулся на балкон. Темень кустилась в облаках и изредка разевала пасть, чтобы проглотить язычок пламени, вокруг огня усердно кружило марево, делая людские фигуры похожими на призраки. Вот первый парень разбежался, подпрыгнул, черной птицей перелетел через костер. За ним второй. Этого Листратов уже не видел: перед глазами снова явилась жуть – полнокровная, с тихой достоверностью. Представилось, что сейчас непременно кто-нибудь закричит, оповещая округу, мол, безвестный неудачник свалился в пекло, пошел на корм жадному Купале. Или постучится вежливо в дверь и позовет самого Флоренция, дескать, чего сидишь, твой черед.

И все равно он досмотрел до конца, до самого утра. Зубы разболелись от того, как сильно он их сжимал. На ладонях остались следы впившихся ногтей. Зато громкой полуночной порой пришло откровение: дальше так нельзя. Он должен выбраться и вытащить ни в чем не виноватую Зизи.

* * *

Капитан-исправник Кирилл Потапыч Шуляпин всей душой любил яблочки из тещиной кладовой, семейные обеды с потрошками под водочку и еще любил понежиться в баньке. А разбирать ссоры и пресекать всякое-разное терпеть не мог. Притом быть избранным уездным дворянским собранием на должность полицейского головы он почитал для себя почетным и отчасти прибыльным. Напасти обходили их медвежатник стороной, и земской суд собирался все более по нестрашным, бытовым поводам. Морока сводилась к разбирательствам соседских ссор и поимке беглых крестьян. Еще случались кражи скота и драки, но то все больше по пьяни. Кирилл Потапыч привычно тяготился обязанностями, но исполнял их всякий раз основательно, чтобы потом хвалили и пересказывали его деяния по всему Трубежскому уезду Орловской губернии Российской империи.

Что до прочего, то главной задачей сего жизненного отрезка Шуляпин почитал устройство судьбы своего чада, о том и радел. Анастасия Кирилловна – единственная дочка – как-то быстро заневестилась, а он и не успел толком насладиться ее детскими нелепостями, тугими щечками. По малолетству ей повязывали простую косынку, и узелок под подбородком замусоливался с непостижимой быстротой. Сие проистекало из потребностей Настюшки беспричинно трепать его, вроде хотела развязать и выкинуть подальше, в овраг, чтобы попасти под солнышком пшеничные косы. Без управы щеки размякали сдобным тестом, а с ней нагуртовывались сладким паштет-сабле для песочных десертов. Наверное, поэтому папенька больше всего любил их пощипывать, гладить и прижиматься губами, а маменька не велела снимать платочка, без конца его поправляла и дразнила дочку булочкой.

Теперь Анастасия выросла, и следовало приискать ей порядочную партию. Будучи небогатым безземельным дворянином, Кирилл Потапыч совершенно замечательно женился на своей Анне Мартемьянне и для доченьки мечтал о том же – о безоблачном семейном счастье. Тут как нельзя кстати на уездном горизонте появилась премудрая госпожа Аргамакова и весьма прозорливо углядела в земском исправнике верного последователя собственной теории. Она сделала для Шуляпина исключение – не попросила денег за сватовские услуги. Впрочем, так поступали тутошние многие: с важным полицейским чином лучше водить дружбу.

Воскресным вечером аккурат после именин у Митрошиных – куда он не пошел по причине разыгравшейся желчи, хоть и был не единожды зван, – за чашкой отменного травяного чая завершилось обозрение местных прилавков с женихами. Кирилл Потапыч с дорогой гостьей сидели на уютной веранде позади служебного отделения – то ли приватной, то ли все-таки казенной. Практичная Анна Мартемьянна оборудовала сей закуток для отдыха любезного супруга и полезных бесед. От уличной пыли его загораживали сочные плети жимолости, от солнца – тесовый козырек. Посредине стоял стол под камчатой скатертью, вкруг него – плетеные ивовые креслица. Вдоль примыкающей к дому стены расположился еще один садик – в кадках. Его заморская зелень отливала глянцем, мясистые стебли разбухали влагой и отказывались стоять навытяжку без костылей – деревянных подпорок. Только цветы там не росли, им не хватало то ли простора, то ли солнца, то ли скоротечной тропической влюбленности. Зимами госпожа исправница пестовала свои прельстительные растения в доме, а вместе с теплом отправляла на веранду подышать и пожить по-настоящему.

Леокадия Севастьянна нарядилась в земскую управу побогаче, нежели к ваятелю. Невзирая на зной, она надела жакет с высоким стоячим воротником, под которым до самого подбородка шелковился голубенький платочек. Одежду украшало серебряное шитье с перламутровыми каплями – по-королевски. Юбка на ней ширилась несколько больше положенного, зато была чудо как хороша матовой синевой. Шляпка тоже синела, а крохотная вуалька на ней серебрилась. В целом Аргамакова походила самое меньшее на княгиню, и от ее великолепия Кирилл Потапыч несколько растерялся, засмущался собственной скромности и был готов согласиться на любое предложение.

– Непросто, надо сказать, отнюдь непросто сыскать в наших краях достойного жениха, – сетовала она, поднося к губам витой подстаканник. – Впрочем, и иные места ими не изобилуют. Однако для вашего превосходительства нашелся отменный экземпляр. Необычный, что уж говорить, вы небось ждали не такого, но со своей стороны настоятельно рекомендую к нему присмотреться. Дело мое непростое в том и кроется, чтобы приискать барышне счастья, а не громкого титула или мнимого богатства. А счастье-то оно как раз в единообразии супругов.

Шуляпин исходил любопытством и таял, как кремовый десерт на солнце. Предостережения наученной свахи показались ему плохим предисловием.

– Говорите уж, сударыня моя, не томите, – пролепетал он, представляя себе старого, или лысого, или плюгавого жениха.

– Не торопите же! Все так: сначала торопятся, потом сами же негодуют. Я же подхожу к делу с основательностью и предрекаю не славу и не золото, а глубокое человеческое удовлетворение от правильно прожитой будущности.

– Правильной – это правильно. Как же еще, если не правильно…

– Вот, вы узрели самую суть! Это просто замечательно! – возрадовалась Леокадия Севастьянна, сделавшись красивее пуще прежнего. – И к тому содействие мое и направлено – к правильности. Мудрый человек мудро и рассуждает. А притом денежные обстоятельства – они не в каждом случае ведут к добру, иногда совсем наоборот. Взаимное согласие и уважение проистекают лишь от особ равного достатка. От неравенства же грядут унижения и пресмыкания – вот о чем надо думать!

Кирилл Потапыч сник: коли речь зашла о равной деньге, ему крыть нечем. Небось прочит Настеньке бедняка последнего разбора. Тем не менее он поддакнул:

– Ваша правда, сударыня моя, я не богат… А все потому, что, тьфу-ты ну-ты, честен. – С этими словами капитан-исправник гордо выпрямился в своем креслице.

– Что под сим подразумевается? – лукаво спросила Леокадия Севастьянна.

– И что же?

– Под этим я разумею, что зять вам потребен работящий, а не абы какой. Главное – не игрок, не транжира, не дебошир. И подобный заманчивый фрукт как раз попал мне в руцы.

– Не пьяница… Не игрок… – завороженно пробормотал исправник.

– Как вы изволили заметить, барышня ва-ша – особа умненькая и примерно образованная, что я ценю более всех прочих достоинств, потому как они качества несомненные, остатние же сомнительны. И тем паче Настеньке нужно с опаской смотреть на громкоголосых петухов вкупе с надутыми индюками. Ее участь – стать верной сподвижницей человека нерядового, одаренного, переехать с ним в столицы и украшать приемы в самых вельможных гостиных не по причине богатства или знатности, но единственно из-за благоприобретенных завидных свойств супруга.

– Столицы… вельможные гостиные…

– Таким образом рассуждая, я приискала пару вашей дочери отнюдь не из уездных болтунов. Те гуси да фазаны, в худшем случае – селезни, ваш же будущий сродственник летает орлом, парит у самых горизонтов. Птица редкая не только в наших медвежьих местах, но и повсюду.

– Говорите уж, сударыня моя, не томите. Мочи нет! – взмолился капитан-исправник.

– Что ж… Коли вы так благожелательно настроены, извольте. Он не кто иной, как… Впрочем, вы с ним знакомы. У вас должно сложиться и собственное мнение по поводу сего нерядового господина.

– Да кто же он? – почти взвизгнул Кирилл Потапыч.

– Кто же еще, как не поцелованный музами, прелестный собой, наиумнейший и наичестнейший воспитанник приличного дворянского семейства, более близкий им по духу, чем может сделаться близок собственный отпрыск, господин Флоренций Аникеич Листратов. – Она победно зыркнула глазами, будто чиркнула кресалом о кремень.

– Вот как…

– Именно что так и никак иначе. Его и прочу – и предрекаю счастливый долгий союз. Пусть он из мещан, зато у Зинаиды Евграфовны невеликое число наследников, а у самого господина Листратова доброе ремесло, помноженное на заграничное образование. К тому же Флоренций Аникеич всюду вхож. Надобно вам знать, что господа Елизаровы и господа Корсаковы почитают его без малого родней, крестьяне же села Полынного – едва ли не хозяином.

– Да-да, ваша правда, сударыня моя, – растерянно пробормотал Шуляпин. Для привыкания ему требовались не минуты, но часы, а может, даже дни или недели. – А что же им положит на жизнь Зинаида Евграфовна?

– Да уж не извольте беспокоиться. Я допрежь упомянула, что более наследников у нее не имеется. Что же до сословной иерархии, то государь наш император любит награждать не одними лишь титулами, но и землями. Избирает же он, кто придется ему по душе и Отчизне на пользу. Ваятель как раз из таковских. Столицы и дворцы потребно украшать, и бабушка нашего царя тому положила великий зачин. Так что я не предполагаю долгого прозябания господина Листратова в наших краях, скорее всего, отправится вскоре к сановным…

– Погодите! – перебил ее осененный догадкой Шуляпин. – А он что, влюблен в мою Настеньку? Да где ж они могли повстречаться?

– Это не беда. И, позвольте, это как раз таки мое дело, не ваше и не их. Поручи глупцам такие деликатности, потом горя не оберешься, – отрезвила его Леокадия Севастьянна.

– Ну что, тогда я должен все обмозговать, посоветоваться с супругой, с дочерью.

– Разумеется, иначе и быть не может. Однако с Анной Мартемьянной я уже пришла к полному единодушию.

– Вот как?

– А вы что думали? Деликатности более по нежной женской части. – Она доброжелательно усмехнулась.

– И что матушка?

– Да что же?! Конечно, захлопала в ладоши. Ей не по сердцу женихи старые, да богатые или титулованные, да попрошайки. Трудолюбивый да образованный – самое то.

– Ну, раз матери по сердцу, тогда и мне как-то… тьфу-ты ну-ты… груз с плеч, – выдохнул Кирилл Потапыч и принялся за свой остывший чай.

Они распрощались самыми наиискреннейшими друзьями, и госпожа Аргамакова удалилась в прелестной открытой коляске, держа над собой ажурный зонтик. С ее уходом снова подступила желчь, будто ждала, когда освободится место. До ночи капитан-исправник промаялся нездоровьем, в алькове же на него напала благоверная Анна Мартемьянна, взяла в плен своими доводами и заставила согласиться со всеми резонами наученной свахи. Сдавшись кавалерийскому натиску, он уже склонялся принять выбранного той Флоренция себе в зятья.

Правда, поутру Шуляпина все еще одолевали некоторые сомнения, он морщил лоб, крутил пшеничный ус. Видя то, супруга предприняла новую эскападу, и на сей раз победа ее была окончательной. Да, ум и трудолюбие – лучшие изо всех капиталов. А столицы, вельможные гостиные… Сами слова звучали богатой музыкой. Подозрительность же в адрес сего молодого человека всегда носила пробный характер. У капитан-исправника имелась собственная метода – нападать, дабы оборонялись. Двигаясь таковым аллюром, удавалось добыть не в пример больше и фактов, и свидетелей. На самом деле он разуверился в причастности Листратова к злоключениям Обуховского еще при допросе Васьки Конопаса. Тот же именно тогда завелся, дескать, добуду правду хоть со дна Монастырки. Кстати, тем заслужил особое уважение, так что, можно сказать, с честью прошел дополнительную проверку. Оставалось только внушить ему, где именно поспевало ненаглядное счастье. С этой миссией обещала справиться сама Аргамакова, поэтому Кирилл Потапыч оставил все беспокойства. Настя же будущего супруга пока не видела, но ее воспитали послушной барышней.

Лето набирало обороты, скоро жаркая страда, а потом и веселая пора свадеб. Хорошо бы к осени уже доплести сватовскую косицу и завязать подвенечным бантиком. В остальном же на судьбу сетовать грех.

Воспоследовавшие две недели обозначились пагубными слухами про прилипчивую крымчанку. Трагедия с молодым Обуховским и без того порушила отменно упорядоченный круг мирных хлопот. Про себя исправник называл происшествие тем же словом, что и Флоренций, – жутью. С самого порога ему виделось правильным сгрузить это дело на епархию, потому как не мог приличный господин сотворить такого, не примкнув предварительно к опасным иноверцам. Для суеты по части веры наличествовали рукоположенные, кому по сану надлежало блюсти за агнцами. Все шло к тому, без дурнины.

Когда обнаружилась предсмертная записка и уезд начал закипать страшными домыслами про крымскую болезнь, пришлось с сожалением отказаться от этого удобного сценария. Прямая обязанность земского исправника – противудействовать эпидемиям среди двуногих, четвероногих или пернатых. Предстояло то самое, коего он старательно чурался, – принимать меры. А чурался, понеже толком не знал, какие именно. В силу своего прилежания Кирилл Потапыч добыл и изучил все немногочисленные инструкции числом две штуки: изданный в 1775 году манифест «Учреждения для управления губерний Российской империи» самодержицы Екатерины Второй и еще более ранняя «Инструкция сотскому со товарищи». В них ничего не нашлось о людских эпидемиях, только по падежу скота.

О ту пору явили проворство товарищи из земского суда: бойкий помещик Николай Николаич Мержатов, в прошлом блестящий офицер, специально заказал книгу по моровой язве. Ее написал славный выходец из этих мест, черниговский помещик Афанасий Шафонский, лекарь. Он выучился в Страсбурге на доктора медицины и вернулся в Россию, в Москву. Это все Кирилл Потапыч почерпнул из предисловия к труду и весьма возгордился, потому что его собственная матушка тоже происходила из черниговских дворян. Однако на этом познавательные радости закончились: моровая язва вырисовывалась чем-то весьма разнящимся с крымской болезнью. В приложенной «по секрету» инструкции полагалось «по прибытии в то место, куда отправлены будете, того ж часа истребовать от кого надлежит письменно, имеются ли в том месте и около оного больные». Больных в Трубежском уезде не наличествовало, одни испуганные слухи. Потом надо было «пристойный к тому караул для хождения и призрения за больными… требовать от представленных при том командиров…». Не располагая больными, не имело смысла и выставлять караул. И еще много чего мимо мишеней. Умная и полезная книга вылилась в попусту потраченное время, а Шуляпин напрасно одолжился перед бойким Мержатовым.

За прошедшие недели Кирилл Потапыч изрядно просветился по медицинской части, да и вообще устал кручиниться слухами и принял единственно верное решение: пока зловредная крымчанка не постучалась в конкретные двери, голосить о ней рано. Капитан-исправник велел больше о том не упоминать, жить как жили, собирать малину, заготавливать варенья. В земском суде молча согласились. В умной книге Афанасия Шафонского не говорилось сажать под замок всех подряд – только больных. Правда, мудрость эта осталась за пределами понимания многих празднословных, но на то капитан-исправник со товарищи никак не мог повлиять, а мог только отмахиваться и ждать, когда публика вернется в рассудок. На остальное воля Господа нашего, и Он не попустит лиха.

Кирилл Потапыч отмахнулся от мысли, что недуг мог прилипнуть к назначенному Настеньке в женихи Флоренцию. С тем же успехом можно показывать пальцем на десятских, которые везли тело до ледника, на попа, что отпевал, на него самого, приходившего освидетельствовать, на гробовщиков, на бабок-плакальщиц, мало ли на кого. Слухи следовало перетерпеть, они тоже сродни хвори, причем эту он знал: полихорадит и замолчит, перекинется на что иное. Так случалось всегда. Наоборот, породнись он с Листратовым, тем заслужит лишнюю толику уважения и способствует скорейшему утихомириванию сплетен.

В эти дни дважды наведывалась Леокадия Севастьянна, поддерживала приятными беседами и немало помогла с решимостью. Анна Мартемьянна не чаяла в ней души, Настенька тоже. Кажется, наученная сваха уже обработала ее. Видя, что все складывается к одному, Кирилл Потапыч окончательно успокоился, инда позабыл про несчастного Обуховского. Он ограничился скрупулезными записями и пространнейшими реляциями во все положенные инстанции. После оставалось только ждать.

Минули Иван Купала и после него еще два денечка, когда полуденный сонный морок разбили копыта белоснежной кобылы, на которой восседал озабоченный потный Флоренций Листратов. Шуляпин обрадовался: скорехонько же сработала ловкая Леокадия Севастьянна!

– Чем могу служить? – Он вышел на служебное крыльцо, вытирая усы от белых капелек сметаны.

– Мне бы побеседовать. – Визитер спешился, но не поднялся по ступеням. – Далеко до вас ехать, умаялся…

– Ну что ж, в следующий раз берите коляску… А чего же не проходите?

– Не желаю доставлять вам переживаний, – бухнул с середины двора художник. – Вы ведь все думаете про меня как про болезного. Здесь постою.

– Ни в коей мере, даже ни капелюшечки не думаем. Я как раз изучил все инструкции и точно знаю, что переживать не о чем.

Флоренций озадачился, но с большой долей веселости. Значит, не весь уезд загодя отправил в небытие его самого, Зизи и целиком село Полынное. Он недоверчиво приблизился к крыльцу, снова врос в истоптанную землю. Кириллу Потапычу пришлось спуститься и едва не под руки провести дорогого просителя в управу. По пути к должностному месту он накинул поверх рубахи малиновый жилет, но не просунул руки в проймы, а так, попросту повесил на полные плечи, как на спинку кресла.

– Тут такой натюрморт… Поелику усадьба любезной опекунши моей Зинаиды Евграфовны оказалась в осаде, а самая она – в досаде, я желал бы вашим посредством разжиться некоторыми сведениями касательно… кое-кого.

– Это кого же кое-кого, сударь мой? – насторожился исправник. Разговор начался не с того.

– Разумеется, касательно господина доктора Саввы Моисеича Добровольского. Я думал, вы угадаете, понеже сами уж озаботились паче моего. Сей господин ведь ссыльный, у вас должны наличествовать все бумаги. Любопытно, где оный изволил проживать и с кем? До какого времени? Какие жалобы от пациентов поступали по месту прежней практики? И вот что – при каких обстоятельствах овдовел?

– А к чему вам такие подробности?

– Они не мне, а вам, любезный Кирилл Потапыч. – Флоренций поклонился с фальшивым подобострастием. – Ведь господин Обуховский именно что с его подачи объявлен смертельно больным.

– Ну и что?

– Так что-де он доктор – и вдов. Да еще и Леокадия Севастьянна тоже вдовая. И даже господин Лихоцкий.

– Не возьму в толк, тьфу-ты ну-ты… Ну вдовствуют, что с того? Мало ли вдовых?

– Впрочем, Захарий Митрофаныч, конечно же, ни при чем, – не дослушав его, поспешил поправиться Листратов. – Это я о своем задумался… М-да…

– Позвольте. Вы совсем меня запутали. – Шуляпин не понимал, с какой стороны визитер намеревался подобраться к деликатному предмету ухаживания: со стороны Лихоцкого или со стороны Добровольского? Обе не представлялись подходящими, а вдовствующая тема даже пугала. Паче того – в голове его родились подозрения совсем иного, опасного толка. – Вас с какой целью интересуют сии подробности? Или известно что о задуманном злодеянии?

– Отчего же задуманном? Уже свершенном, – признался Флоренций.

– Свершенном? Вызнали-таки… Добро. Что ж с того?

– То есть – вызнал? То есть – добро? – Разговор стал походить на шараду.

– Я говорю о том, что между господином Добровольским и господином Лихоцким наличествуют старые счеты, о коих непотребно распространяться. – Кирилл Потапыч решил играть в открытую, а то эти загадки могли увести ой как далеко. – Да в наших кумовьях что-то скрывать, как в трех соснах блуждать… Тьфу-ты ну-ты… Так кто вам изволил доложиться? И что теперь вы желаете, сударь мой? Предупредить? Захарий Митрофаныч желает-таки сатисфакции? Зловредничает?

– Погодите… Мне о том ничего не известно… Про господина Лихоцкого случайно обмолвился. Он-то потерял супругу при совсем иных обстоятельствах. Я слышал, что дело было на охоте, застрелили ее. А меня интересуют сведения касательно доктора Добровольского и его врачебных характеристик. Как оно так его пациенты умирают?

– Ах! – Капитан-исправник забавно надул щеки, вроде тщился не выпустить наружу словеса. Его глазки выпучились, потом захлопали, следом он не выдержал и расхохотался. Добренький домовой наконец вылез из суровой одежки, и тут же высвободились его вопросы. – Так вы, выходит, все напутали? О-хо-хо! Как же это? Что ж отсюда явствует, сударь мой? Сплетни все переврали и теперь тут целая былинушка?

– Не понимаю вас, Кирилл Потапыч. Уж не губите, разъясните, что как есть. Иначе спать не сумею, есть не получится.

– Спать не сумеете? Ха-ха-ха!!! Охотно поверю, сударь мой! Ха-ха-ха!!! Да уж, пожалуй, лучше раскрыть всю правду, нежели множить домыслы, ха-ха-ха! – Он продолжал смеяться, инда вытирал набегавшие слезы. – Ох, уморили… Вот они каковы – наши сплетники! Самые разудалые на всю губернию… Ох, ну вы меня… Однако…

Флоренций вежливо ожидал, когда домовой изволит выпустить весь застоявшийся смех. Тот потомил еще с несколько минут, да и потом не удосужился приступать сразу к делу, а попил водицы. Протяжка объяснялась обещанием, кое Кирилл Потапыч дал председателю земского суда господину Поддубяко. Он зарекся хранить сведения в тайне, но какие уж секреты от грядущего зятюшки! Так и расщедрился наконец:

– Все совершенно не так, совершенно наоборот, дражайший мой Флоренций Аникеич. Но допрежь поклянитесь молчать о том, что услышите. – Он предостерегающе поднял пухленький указательный пальчик. – Это супруга Добровольского погибла на охоте, причем охоте, устроенной господином Лихоцким. Оттого между ними непримиримая вражда. Но, прошу заметить, только промеж себя, тьфу-ты ну-ты. Они и не здороваются, не то чтоб сверх того… Однако знакомы накоротке. Суд постановил, что вины в том ничьей нет, оттого Добровольский угомонился. Он и вообще небоевитый петушок, одно слово – выкрест. Но истории это конец, а не начало. Начало же в том, что супруга Захария Митрофаныча пользована была у Добровольского, и тот ее уморил. Господин же Лихоцкий не сумел призвать эскулапа к барьеру, паче Савва Моисеич не дворянин. Иначе не бывать ему у нас. Вот так было на самом деле, тьфу-ты ну-ты, а вовсе не так, как вам донесли.