Варя вздрогнула, изо всех сил протирая глаза от яркого света, так что рисковала вдавить их внутрь – настолько сильно жгло, будто внутрь насыпали песка. Первым она ощутила теплый, влажный воздух, прилипающий к телу вместе с солнцем, и сковывающую пленку на коже. Когда-то это ощущение было привычным, но осталось так далеко позади, что и не вспомнить, откуда оно взялось. Наконец оставив глаза в покое, она распахнула веки и едва не закричала от страха.

Варя была в доме. Не на поляне Бауш, не в тайге, засыпанной снегом, и вокруг была даже не ночь. Не было рядом Ирины в цветастом платке, детей и костра. Она сидела на кухне с обоями в вишенках, а из окна шел запах разгорающегося мангала. Отца Варя увидела секундой позже, когда выглянула через распахнутые створки – он раздувал костер, чтобы дрова скорее прогорели. Чуть дальше виднелся их сад с высокими персиками и раскидистым инжиром, а по небу расползлась кровавая полоса заката. Взгляд упал чуть ниже, на белоснежный подоконник, и под него, где обои не потеряли со временем цвет, а остались такими же, как и в день покупки. Стены переклеивали каждые два года, но этот кусок не менялся, сколько Варя себя помнила. На них значилась целая фраза, старательно выцарапанная детской рукой.

«Я, мама и папа».

Если до этого Варя боялась пошевелиться, надеясь, что наваждение уйдет само, то теперь руки стала бить мелкая дрожь. Глаза забегали по кухне, улавливая до боли знакомые, но теперь абсолютно чужие детали: скол на заварочном чайнике с казахским рисунком, привезенном тетей Лидой; отметки на наличнике, которые папа делал каждый день рождения, отмечая рост; лежащий на столе нож с синей ручкой, которым мама всегда резала торты, – но во время переезда он потерялся. Вещей было так много, что голова начала раздуваться в попытке вспомнить их все, но каждый остался в прошлом настолько далеком, что казался выдумкой.

Размышления Вари прервала открывшаяся дверь – на кухню сразу повалил пар. Это мама вышла из душа, красная не только от духоты, но и от свежего загара. Сколько она ни жила на море, а бархатного южного загара так добиться и не смогла, сначала получая на коже поросячий розовый, а потом снова становясь почти белой.

– Следующий! – с улыбкой заявила она, указывая на дверь. – Я включила вытяжку, так что через пару минут ванна твоя.

– Спасибо, – рефлекторно кивнула Варя, даже не понимая, как реагировать на спокойную, счастливую маму – такой, казалось, она ее и не помнила. – А где Слава?

Бровь мамы вопросительно изогнулась, а в глазах загорелся интерес.

– Кто такой Слава? К нам должен был прийти какой-то Слава?

– Не какой-то, он… – начала Варя и замерла, не договорив. Всего пару секунд длилась тяжелая тишина осознания, после чего она подскочила к матери, тряся за плечи: – Где наш Слава?!

Получилось громко и нервно, на грани истерики, так что даже отец забыл про мангал и показался в окне совсем рядом. Варя быстро задышала, заглядывая в мамины глаза, полные непонимания, и едва не завопила снова.

– Что это у вас здесь?

– Где Слава?! – все же не сдержалась она и запрокинула голову, крича в пустоту, так что мама рядом вздрогнула. – Куда ты его забрал?!

Никто из них не знал Славу. Потому что его и не было никогда здесь, в этой реальности. Варя скользнула по лицам родителей, осознавая, что едва их узнает – она успела забыть, что когда-то они были такими молодыми и здоровыми, без синяков под глазами и потухшего взгляда.

Так было до рождения Славы.

Мама попыталась приблизиться, успокаивающе провести по плечам и заглянуть в глаза, но та отпрыгнула, будто обожглась о ее руки.

Ненастоящие руки.

Все вокруг было ненастоящим – ярким и картонным, как декорации в съемочных павильонах, и от этого рябило в глазах. Но скорее это слезы ярости размыли взгляд, и кухня поплыла вместе с обеспокоенными лицами родителей.

– Кто кого забрал, Варя? – вклинился отец, облокачиваясь на подоконник и перевешиваясь через него половиной тела. – О каком Славе идет речь?

– Ты что, парня хотела к нам привести? – аккуратно поинтересовалась мама, все же пытаясь взять ее за руку, но она снова отпрыгнула.

Варя вскипела еще сильнее. Перед глазами двоилось от злости, и она едва удерживалась от того, чтобы заплакать. Что ей делать, если здесь Славы просто не существует?

– Какой парень? Слава, ваш сын! День рождения двадцать второго декабря, вес при рождении три триста десять, рост пятьдесят пять! Обвитие пуповиной при родах, кислородное голодание и родовая травма, из-за которой он теряет куски реальности! Славе семь, и он обожает бутерброды с колбасой и «Бравл Старс», а зимой носит ярко-оранжевый шарф, который я связала ему на Новый год! Почему вы так на меня смотрите?! Где Слава?!

Голос срывался, но она продолжала кричать, едва не захлебываясь, а на лицах родителей расцветало все большее изумление. Она всплеснула руками, понимая: они не знают, кто такой Слава.

Ирина и Бауш добились своего – теперь брата не существует за границами далекого северного поселка. Даже в памяти родных людей его больше нет. Но тогда почему сама Варя еще о нем помнит? Может, и это ненадолго?

– Милая, о чем ты говоришь?.. – пискнула мама, закрывая рот и осуждающе качая головой.

Этот жест выходил у нее и до рождения Славы, и на Варю действовал как команда идти на попятную – не расстраивать маму в том возрасте было важнее.

Но не теперь.

Варя еще раз взглянула на родителей: даже под южным загаром бледных от беспокойства, с вытянувшимися лицами и полным непониманием, как действовать, в глазах. Они впервые видели свою дочь в таком состоянии и едва ли знали, что нужно предпринять. Этим она и решила воспользоваться.

Говорить с ними не имело никакого смысла, и тратить на это время она не собиралась. Поэтому сорвалась с места, взлетая по лестнице по направлению к спальням. Не смогла пройти мимо комнаты Славы – в их доме на море ему была отдана ее собственная, в то время как сестра переехала в более маленькую, которую когда-то занимала бабушка. Старушка к тому времени уже умерла, и комната была скорее доказательством, что человек когда-то жил – хранил сорочку под подушкой, шаркал по паркету клюшкой, складывал в сервант хрусталь. Все ее вещи тогда собрали в кладовке, а сама Варя еще две недели пыталась выветрить запах старого человека, который не могла объяснить, но чувствовала очень остро. Когда-то это был один из поводов возненавидеть нового члена семьи.

Только теперь большая комната принадлежала ей. На кровати, как всегда, лежал ноутбук, косметичка и какие-то мелочи, которые она могла хранить неделями на половине кровати, вторую оставляя под сон. В шкафу нашлись косухи и кроссовки, о которых пришлось позабыть на севере, а на верхней полке даже стояли целые куклы-монстры, которых Варя так долго выпрашивала у родителей, когда они еще были популярны.

У привидения Слава однажды оторвал голову и разрисовал лицо, а гаргулью вовсе разобрал на все шарниры и разбросал по участку, так что собрать воедино так и не удалось. Сейчас они стояли целые, будто ни один ребенок к ним не прикасался, а делал это только коллекционер, бережно доставший кукол из коробок и поставивший на полку, только чтобы любоваться и смахивать пыль.

Как же Варя тогда злилась на двухлетнего Славу! Убить была готова. Но теперь, при взгляде на монстров, ее обуревал лишь гнев. Она схватила обеих и со всей силы, что только была ослабевших от паники руках, швырнула в стену.

– Да черт бы с ними! – воскликнула Варя, тяжело дыша и чувствуя биение сердца в висках.

Черт со всеми куклами, когда-либо побывавшими в руках. Черт с большой комнатой, из-за которой она так злилась. Черт со всем этим домом, с разрисованными конспектами и обоями, с разбитой посудой и забытой учебой. Черт со всеми «друзьями», бросившими Варю в сложное для ее семьи время. Черт с этим югом – уехать куда угодно, хоть на полярную станцию, лишь бы Слава был рядом.

Дергал за руку. Просил сделать бутерброд. Хвастался своими новыми друзьями. Пускай и замирал, но сестра была готова нести его на руках это время, сколько бы приступ ни длился. Делать с ним уроки даже до конца жизни. Завести собаку, которую он хотел, но ради нее больше не поднимал этой темы, – и со страхом своим Варя бы справилась, будь он просто жив.

И рядом.

Она не заметила, как стала швырять в стену все, что попадалось под руку: кукол, одежду, книги, лампы и даже хотела бросить ноутбук, но подоспевший вовремя отец успел выхватить его из рук.

– Ты что устроила? – раздраженно поинтересовался он, отставляя технику на стол, себе за спину, и вставая в угрожающую позу. На носу у него были очки, которые отец снял за пару месяцев до рождения сына, после коррекции. – Что за истерика из-за какого-то Славы, о котором ты нам с матерью даже не говорила никогда? Выдуманный он, что ли?

– Сам ты выдуманный! – зло закричала Варя ему в лицо и была готова драться, если придется, хотя это и бесполезно. – Вы все здесь выдуманные! И ты, и мама, и дом этот чертов! Только Слава настоящий, понятно? И он сейчас там, в Якутии! И я еду к нему!

Это решение далось ей так легко, будто с самого начала зрело в груди. Вот что она должна делать – возвращаться туда, где брат. Варя подскочила к ящику стола, где из открытки достала пачку красных купюр. Отец сразу же попытался выхватить ее, но она оказалась проворнее и сунула под кофту, за пояс.

– Верни немедленно, – грозно заявил отец, крепко хватая ее за предплечье и заставляя остановиться. Он, всегда спокойный и бесконфликтный, вдруг разозлился. – В любом случае ты ни за каким залетным Славой не поедешь, тем более за тридевять земель! О том, как разговаривать с родителями, мы поговорим позже, а сейчас…

Варя попыталась вырваться, но он держал крепко, поэтому следующим объектом ярости, нарастающей в груди с каждой минутой, стал именно отец.

– Ты меня не остановишь, – прошипела она, сдув прядь с глаз, чтобы смотреть на него прямо. – Мне двадцать лет, я полностью самостоятельна, и задерживать меня ты права не имеешь.

Он неожиданно ухмыльнулся, так что сердце куда-то рухнуло от страха. В реальности, которую прожила Варя, папа был веселым и беззаботным, особо не отстаивающим свои желания, ставя их на алтарь общего благополучия. Он всегда пытался примирить их с мамой, и случись это по-настоящему, именно она стояла бы сейчас здесь и кричала, удерживая дочь, в то время как отец искал бы компромисс.

Но в этом мире, где Славы никогда не существовало, все вдруг стало ровно наоборот.

– Пока я твой отец и ты живешь в моем доме, ты будешь делать то, что я скажу, – четко произнес он, не отводя взгляда и тряся ее за плечи для большей убедительности. – Поняла? А теперь я хочу знать: откуда у тебя такие деньги?

Варя пожала плечами. На нее внезапно накатила волна смирения. Если она будет кричать, то ничего не добьется. А ей нужно выбраться отсюда как можно скорее.

– Бабушка подарила. А теперь, чтобы не занимать твой дом и твое время, я хочу как можно скорее покинуть это место!

Она почти выплюнула эти слова, резко дергая руку в тот момент, когда толкнула в сторону недоотца светильник. Тот даже не заставил его пошатнуться, но секунды замешательства хватило, чтобы высвободиться и броситься прочь.

Лишь мгновение Варя колебалась, решая: бежать ей к выходу или кидаться в открытое окно. В коридоре могла ждать мать, наверняка принявшая сторону отца и подслушивающая весь их разговор. Она точно не позволит ей сбежать, а может, и даст больше отца – в реальности Вари так все и было бы.

Так что выбор оказался очевиден.

К тому же прыгать из окон для нее уже не в новинку.

– Куда!

Она сама не понимала, куда – лишь успела сгруппироваться, обрушиваясь на заросли малины. Земля смягчила падение, что не сказать о множестве шипов на стеблях, располосовавших, по ощущениям, каждый миллиметр открытой кожи. На Варе были джинсовые шорты и кофта поверх майки, так что резануло болью почти везде, но обращать внимание на такие мелочи не было времени. Она поднялась на ноги и побежала, на ходу стряхивая с волос и одежды остатки веток.

Забор у ее семьи вокруг дома был невысокий и кованый, так что Варя без проблем взобралась по металлическим изгибам, надеясь лишь, что нога в сланце не соскочит и она не рухнет, сломав себе то, что не добила при прыжке с окна. Локоть отдавался болью, когда приходилось подтягиваться, но перелома там точно не было. Или адреналина выбросилось в кровь так много, что ощутить этого не выходило. Хоть бы он действовал до тех пор, пока она не справится со всем этим.

– Варвара, немедленно остановись! – прогремел отец, выскакивая на крыльцо.

Мангал тем временем уже горел кострищем и дымил, так что дым шел на соседние участки, и совсем скоро должны были появиться недовольные. Варя же, заметив отца, поспешила спрыгнуть с забора. При падении потянула еще и ногу и теперь как цапля засеменила к дороге.

– Варвара! Вернись немедленно! – доносились до нее отцовские крики, но чем дольше она бежала, тем тише они становились.

Догонять ее не стал и, вероятно, решив, что дальше соседских домов Варя не уйдет, а здесь с ней мало что может случиться, максимум замерзнет и к ночи вернется домой.

Вокруг цвел и благоухал поселок. По асфальтированным дорожкам дети ездили на велосипедах, за заборами старушки занимались огородами, кто-то так же, как Варина семья, начинал готовить шашлык. Стоял теплый летний вечер, в воздухе пахло солнцем, морем и жареным мясом, и это было одно из самых ярких воспоминаний из детства. Самого счастливого и спокойного времени для ее семьи.

Проходя мимо компании подростков, Варя поймала отражение в зеркале и обомлела, видя себя едва ли не впервые.

Загорелая кожа не скрывала россыпь красных прыщиков на лице, осветленные пряди у лица слиплись из-за соленой воды, а остальные волосы были отрезаны по уши. Отращивать их та начнет только в семнадцать, и тогда же закроет для себя все эксперименты с волосами, возвращая иссиня-черный цвет. А выглядеть таким образом, с почти белой челкой, будет только летом перед седьмым классом.

Варя прижала пальцы к лицу, ощупывая кожу, после чего перешла к волосам. Она точно помнила это лето – последнее, прежде чем в их семью придет еще один член семьи.

И все до него окажется абсолютно неважным.

Ей тринадцать. А значит, затея с билетами на самолет априори проигрышная – никто не пустит ребенка на борт без родителей. Варя уже успела забыть, сколько ограничений у несовершеннолетних.

Понятно, почему отец посмеялся над ее затеей улететь на другой конец страны.

Может, попросить помощи у дяди Лени? Сосед-спецназовец, к которому она бегала после уроков, чтобы пострелять по банкам и послушать рассказы об охоте, пока он сам разбирал и чистил свое оружие, как начищают кубки и медали, после рождения Славы стал ей роднее собственных родителей. Мама тоже любила стрелять, но это ограничивалось тиром, когда они по праздникам ходили в парк, и Варе всегда этого было мало. А дядя Леня, что жил через два дома и своих внуков не имел, был готов возиться с юной снайпершей сутками.

Жаль, в такой ситуации и он тоже не поверит во все, что происходит. А значит, и помощи ждать не от кого.

Подростки на велосипедах уехали, а Варя все продолжала топтаться на месте, словно могла разглядеть вокруг хоть что-то, способное вернуть ее назад. Это оказалось тяжелее, чем можно было представить: в конце концов, кроме заборов, кошек, развалившихся на них, детей и фруктовых деревьев в округе не было ничего. Даже до моря идти не меньше сорока минут, что говорить…

– Море, – вслух повторила она, пытаясь распробовать догадку на вкус.

По приезде на север ей снился кошмар о море. Оно заледенело под ее ногами, и Варя провалилась, проснувшись уже в своей новой комнате. Что, если это был не сон, а первая попытка Бауш избавиться от нее и получить Славу?

И она справилась с ней. Эта мысль придала душевных сил, которых оставалось не так много.

Варя не была полностью уверена, что не сходит с ума, но надеялась, что сможет справиться с фокусами жердяев. Она поклялась, что не отступит, а значит, найдет способ, как вернуться на ту самую поляну.

Найдет.

Ощупав лодыжку, девушка удостоверилась, что ничего страшного не случилось, и отправилась в сторону моря. Благо заблудиться в этих краях было невозможно – иди вниз и точно придешь к воде. Варя и побрела, чуть хромая и уворачиваясь от несущихся вверх велосипедистов. Догнать ее никто не пытался – отец знал, что за пределы поселка она не выйдет. Не вышла бы, потому что была послушным подростком. Но теперь она далеко не подросток, и тем более не в том положении, чтобы слушать хоть кого-то из тех, кто не знает всей ситуации.

Не понимает, что на кону.

Варя шла так быстро, насколько позволяли ушибленная лодыжка и травмированное колено, которое еще давало о себе знать. Периодически переходила на бег от нетерпения, но вскоре снова замедлялась, чувствуя боль в ноге. До пляжа пришлось бы идти больше сорока минут, а времени не было от слова совсем. Если срезать путь, можно дойти до диких зарослей – там нельзя купаться из-за подводных камней, но ей галька без надобности, верно? Главное, чтобы море вернуло Варю в тайгу, а дальше – гори оно все синим пламенем.

Отчего-то она была уверена, что именно вода поможет ей рассеять морок вокруг – а в том, что все не по-настоящему, точно не сомневалась. Когда-то она скучала по этому времени. Тогда еще не было больного брата, страшных диагнозов и беспросветного севера. Это было лучшее время в ее жизни – тогда она жила, а не существовала.

Но оставаться здесь, в этой иллюзии счастья, нельзя. Того времени уже не вернуть, что уж говорить о том, что расслабиться, пока Слава в беде, Варя попросту не сможет. Бауш не учли самого главного – забыть родного брата у нее не выйдет уже никогда. Она не способна даже допустить иных мыслей.

Или способна?..

Шаги сами собой прекратились, а разум допустил мысль, о которой та ни разу не задумалась с того момента, как попала сюда.

А что, если ничего не менять?..

О таком шансе вернуть все назад прежняя Варя и мечтать не могла. Засыпая каждую ночь под крики болеющего Славы, она думала, что лучше бы он не рождался, раз приносит всем столько страданий, и себе в том числе. Она не любила его – он был лишь вечно плачущим, выпивающим все соки и деньги из ее семьи младенцем, у которого не было ни одной перспективы на будущее. Но теперь при этой мысли у нее вдруг разом задрожало все тело, а из глаз брызнули слезы.

Как так, Славы – нет?

Нет еще одной порции каши по утрам. Нет железной дороги на полу, на которую Варя не раз наступала и потом скакала на одной ноге. Нет оранжевого шарфа на вешалке в прихожей, нет кристально чистых глаз, которые внимают каждому слову, каждому образу или запаху, потому что жаждут узнать весь этот мир. Нет больниц, реабилитаций, приступов. Нет Славы.

И Вари без него тоже нет.

И больше не будет.

Ей казалось, что она готова к его смерти в любой момент – когда старуха с косой постоянно ходит рядом, привыкаешь к этой мысли. Что однажды человек тоже уйдет. Люди не задумываются об этом, пока кто-то в белом халате не назовет срок. А когда он это делает, кажется, что твой близкий уже мертв. Может быть, он лишь одной ногой в этой могиле, но воспринимать его как раньше уже не выйдет. Наполовину мертв.

Какая разница, если жизнь конечна? Теперь Варя понимала – есть. И сколько бы Славе ни осталось, она будет бороться за каждый день вместе с ним.

А что с ней самой будет потом, даже думать не хочет. И не будет. Есть дела важнее, чем бесконечная жалость к себе.

Пока Слава жив, никакой жалости она не допустит.

Когда Варя добралась до береговой линии, горизонт успел покраснеть, а солнце почти утонуло в море. Стало прохладно, голые ноги обдувал ветер, но камни оказались еще теплыми от солнечного дня, и это чувствовалось даже через подошву. Море было спокойное, и волны почти не бились о берег, плавно находя на него покрывалом и откатываясь, оставляя мокрые следы. Варя перелезла через ограждение, сберегающее ноги туристов, и спрыгнула на ближайший камень. Потом на соседний, еще, и еще. Один из последних оказался почти отвесным и с соленым налетом, так что нога соскользнула, и та шлепнулась на один из них, промочив шорты и ойкнув от боли. В любом случае до воды осталось лишь вытянуть руку и дотронуться.

Вгляделась в море, осознавая, что глубина здесь немаленькая – вода темная и густая, так что наверняка впадина. Не Марианская, конечно, но перспектива не дотянуться до гальки по душе не пришлась. Понятно, почему ее огородили, и родители обходили это место стороной, так что даже Варя его не помнила.

Она сбросила сланцы, но решила остаться в одежде – мало ли, в каком виде вернется в тайгу. Кофта и шорты, конечно, не спасут, но это лучше чем ничего.

Что нужно сделать, чтобы проснуться? Варя поджала губы, с сомнением глядя на темную воду. Умереть – это вариант. Сколько она помнила кошмаров, пробуждение всегда происходит после прыжка с высоты, едва достигаешь земли, или кислород в легких заканчивается, когда тонешь. Даже она сама очнулась на севере, едва ушла под лед и потеряла сознание.

– Это не по-настоящему, – шептала Варя, успокаивая саму себя. – Это все не по-настоящему…

По-настоящему – там, где родители и Слава. Где горят костры посреди тайги и какой-то прозрачный черт хочет принести ее брата в жертву. Там по-настоящему. Туда ей нужно.

Но успокоение не приходило. Сердце колотилось о ребра, а воздуха вокруг было так мало, что Варя начала задыхаться еще до того, как прыгнула.

Тьма притягивала, и, стоя на краю, думалось, что недолго ей сомневаться – впадина сделает все сама. На краю никогда нельзя устоять надолго: обрыв утащит с собой в любом случае.

Варя задержала дыхание, думая, что если не получится, то она точно выплывет. Вода – ее стихия, и девушка столько ногами не прошла, сколько проплыла за время жизни на юге, где единственным развлечением было море. До рождения Славы она все лето наматывала круги там, а зимой – в бассейне, куда ходила на секцию три раза в неделю. У нее крепкие руки и развитые легкие, она точно выплывет.

Но лучше бы все получилось.

Чуть отойдя назад, чтобы разбежаться, Варя со всей силы оттолкнулась от разгоряченного под южным солнцем камня и зажмурилась, не в силах справиться со страхом. Он внезапно накатил, хотя та никогда не боялась воды, даже самой грязной, где было не разглядеть собственных ног. Весь мир померк, как только над головой сомкнулось море, и чем глубже щупальца впадины утаскивали ее, тем темнее вокруг становилось. Только теперь страх ушел, и она распахнула глаза.

Открывать их было нежелательно, так всегда говорила мама – соль плохо действует на слизистую, да и водится в этой воде немало всякого, так что и инфекцию подхватить недолго. Но Варя всегда открывала, когда ныряла, чувствуя собственную суперсилу – она видела то, что не могли другие. Вот и теперь не сдержалась, чувствуя, как сходит с ума от почерневшего мира вокруг. Но, к собственному удивлению, не увидела ничего.

Она прыгнула не с большой высоты – погрузилась бы метра на три, не больше. Какой бы глубокой впадина ни оказалась, свет бы точно доходил до этого места. Но кругом было так темно, что Варя задрала голову, надеясь хотя бы на луч, однако разглядела лишь белую точку размером с горошину далеко над головой.

Легкие начинало печь, и паника все сильнее захватывала. Попытки посчитать, на сколько метров она ушла вниз, не увенчались успехом – уши закладывало так часто, будто это происходило не каждые три метра, а десять сантиметров. Погружайся Варя с такой скоростью в самом деле, давно потеряла бы сознание. Решив действовать, она уже начала грести, пытаясь выплыть, судорожно двигала ногами и руками, но свет только удалялся.

Стало холодно. Холодало с каждой секундой, и чувствовалось, что вот-вот ногу сведет судорогой, поэтому двигалась только интенсивнее, чтобы пригнать кровь. Холод обступал со всех сторон, залезая в волосы, под одежду и даже в легкие. Когда кислород закончился, Варя рефлекторно открыла рот, глотая ледяную воду и захлебываясь, выпуская тем самым последние пузырьки воздуха из легких.

Тело затрясло, так что Варя больше не контролировала его, сгорая изнутри и замерзая одновременно. Теперь она точно могла сказать: так выглядит смерть в воде. Мучительно от недостатка кислорода и холодно от глубины.

Невыносимо холодно.

Уже теряя сознание, Варя подумала, что даже в проруби вода теплее, и, должно быть, такой на ощупь только лед. Она ныряла, когда была у тети Лиды в гостях на Крещение, и навсегда запомнила это ощущение. Теперь же ей казалось, что тело ее заковали в лед, потому что ни двинуться, ни почувствовать что-то, кроме холода, не могла.

А следом накрыла кромешная тьма.

Ее разрезала боль. Варя снова ощутила возможность дышать, но ее забрали почти сразу же, и громко закашлялась, перекатываясь на бок. Весь рот и нос облепило что-то холодное, отчего вдохнуть не выходило. Стерев с лица то, что мешало, она взглянула в полутьме на руки и осознала.

Это был снег.

– Слава тебе, Господи!

Слова эти, на удивление, принадлежали не ей. Рядом на снег обессиленно обрушилось что-то тяжелое, и Варя расслышала шумное сбивчивое дыхание. Кругом было темно, как в воде, и разве что один луч света достигал земли – это луна держалась над тайгой, очерчивая деревья вокруг.

Варя приподнялась на локтях, осматриваясь, и заметила рядом сгорбленную фигуру, что шумно втягивала носом воздух. Это был человек, причем ей явно знакомый каждым вдохом и движением, – даже видимый край одежды подарил ей расцветающее в груди воспоминание.

Рядом сидела Елена Федоровна. Из-под шубейки виднелась уже знакомая шерстяная юбка, а волосы скрывал серый платок из того же материала. Должно быть, это их собака постаралась, судя по цвету одежды.

Едва поняв, кто перед ней, Варя отскочила, мешая ботинками снег, и попыталась встать, но снова провалилась в сугроб, увязая еще глубже. Елена Федоровна протянула руки, чтобы помочь, но та лишь завопила, отбиваясь от нее:

– Не приближайся ко мне! Не трогай! Отвали!

Лицо учительницы непонимающе вытянулось, так что она замерла, будто пугаясь даже сильнее Вари. Но почти сразу вскочила, все же бросаясь следом.

– Не кричи, пожалуйста! Я пришла помочь.

– Ты не хотела мне помогать, – покачала головой она, хватаясь пальцами за снег, словно тот мог ее защитить. Но он был таким пушистым, что даже снежка из него не вышло бы слепить. – Чего сейчас пришла? Хотите от меня избавиться вместе с мужем, да? Не трогай меня, нечисть чертова!

Едва Елена Федоровна снова наклонилась, чтобы помочь встать, как Варя оттолкнула ее, пинаясь и отползая еще дальше, и уперлась спиной в ствол ближайшей сосны. Бежать было больше некуда.

Учительница тяжело вздохнула, явно понимая, что живой девушка не дастся.

– Мама сделала это с тобой.

– Спасибо, я догадалась! – в тон ей ответила она, предпринимая еще одну попытку подняться, на этот раз опираясь о сосну.

– Надеялась, что ты замерзнешь насмерть, пока будешь витать в своих фантазиях, – спокойно продолжала Елена Федоровна. – Чужих тайга не примет. Твой брат – почетный гость, а ты – самозванка. Ты должна была умереть здесь, в лучшем случае – потерять ноги и руки от обморожения.

Услышав последние слова, Варя судорожно стала ощупывать ноги и пересчитывать пальцы на руках. И хотя встать у нее, уже во второй раз, не вышло, чувствительность в конечностях никуда не делась. Когда паника поутихла, нечисть продолжила:

– Я пришла вовремя. Ты не успела замерзнуть. Хотя… забросила мама тебя, конечно, глубоко.

Она огляделась, и Варя сделала то же самое, но место ничего ей не сказало. Тот же лес, те же деревья. Та же тайга, что и на километры вокруг. Одинаково холодная и гнетущая темнотой и опасностями, таящимися за каждым стволом.

Только автомата, который достался ей такими трудами, рядом не было.

– Где костер? – выдохнула Варя, позволяя помочь себе подняться на еще слабые ноги. Ее покачивало, и опора в лице Елены Федоровны не спасала. – Где Слава? Говори!

– Далеко отсюда, – покачала головой она. – И ни тебе, ни мне туда хода нет.

Та едва не рассмеялась от нервного напряжения, сковавшего тело хуже холода, так что дрожь то в руках, то в ногах, то в горле она не могла контролировать.

– То есть ты пришла спасти меня, надеясь, что я просто вернусь с тобой домой и думать забуду о Славе? На это ты надеялась, жердяйка чертова? Говори, блин!

Варя схватила Елену Федоровну за воротник и затрясла, совершенно забывая о любых приличиях.

– Я не успеваю вставить и слова – ты только и делаешь, что кричишь, – учительским тоном заявила она, медленно снимая с себя руки. Подняв голову, учительница указала пальцем на луну: – Видишь ее? Для Бауш она как мать-прародительница. Все их праздники проходят под ее светом. Гуляния всегда к северу от поселка, и пока темно, звезды нам в помощь.

Варя нахмурилась: астрономическая карта ее совсем не вдохновляла. Как и любая, к слову. Здесь она ощущала полную потерянность на местности, и будь у нее даже навигатор, и его команды вызвали бы у нее сомнения.

Но какой навигатор в тайге? Только небо. Только одинаковый пейзаж.

– А других вариантов нет? – аккуратно поинтересовалась Варя. – Чтобы быстрее и вернее, например?

Елена Федоровна развела руками, мол, предлагай. Но предложить было нечего, поэтому та смирилась, сбрасывая с себя страх вместе с остатками снега на куртке, и поинтересовалась:

– Сколько у нас времени?

Учительница подняла голову, будто и время высчитывала по звездам. Напряжение снова нарастало, как Варя ни пыталась с ним справиться.

– Ты уверена, что ничего точнее у нас нет?

– В ночь Бауш часы останавливаются и время можно понять только по положению луны. Теоретически у нас не больше трех часов. Может быть, даже меньше.

– Замечательно. – Язвительное замечание сорвалось с губ быстрее, чем она успела сообразить. Елена Федоровна помогала как могла, и без нее не справиться, так что не стоит ее обижать. – Пойдем, раз времени в обрез.

Она кивнула, но продолжила топтаться на месте. Только теперь Варя обратила внимание, что та в валенках и галошах – старых, еще дореволюционных валенках. Сначала ей это показалось забавным, но чувствуя, как промерзли ноги, она подавила приступ веселья. Сама бы не отказалась от теплой обуви. Даже настолько старомодной.

– Дай руку.

Девушка опешила, но ждать согласия Елена Федоровна не собиралась – сама дернула ладонь на себя, сбрасывая на ходу варежку, и сразу же залезла в Варин карман. Она отмерла, лишь когда увидела собственный нож в руках учительницы, готовый в любой момент воткнуться в ладонь.

– Ты это, не злись на меня, я же любя! – затараторила та, пытаясь выскользнуть из ее тисков. – И вообще, я ничего такого не думаю, ты самая милая нечисть из всех, с кем я знакома, между прочим!

Она покачала головой, прерывая ее бессвязный поток лести, и неожиданно грубо бросила:

– Успокойся. Тебя никто не убьет. Не я – точно.

Слова ее Варю не слишком убедили – в конце концов, не в ее руках сейчас было оружие. Елена Федоровна нажала на кнопку, выпуская лезвие, и прошлась острием вдоль линии жизни, рисуя тонкую полосу крови.

– Красная, – зачем-то уточнила она.

– А должна быть?.. – аккуратно спросила Варя, морщась от покалывания в ладони.

Вместо ответа та протянула:

– Красная – это хорошо…

– Ты же не собираешься ее пить?

Учительница взглянула на нее исподлобья, отбрасывая руку – обиделась. Но Варя даже обрадовалась, прижимая край рукава к ране, чтобы скорее остановить кровь.

– Красная – значит живая. Живая – значит смертна. А это слишком опасно в ночь Бауш, – трагично произнесла Елена Федоровна, присаживаясь и вытирая лезвие о снег – остались три красные полоски, от самой насыщенной до почти прозрачной.

– Но ты сказала, что это хорошо, – напомнила Варя.

– Для Славы – да. Но не для тебя.

Сказаны слова были таким похоронным голосом, что она не сразу поняла главное – Слава. Его вытащить – главное.

– Слава важнее. Веди.

Елена Федоровна взглянула на нее, словно смотрела на человека в гробу – прощаясь и чуть морщась, чтобы не выдать слез. Она взяла ее за руку, но на этот раз лишь повела за собой, сквозь ветки и тьму.

Они шли долго, но даже не думали отпустить руки – казалось, стоит им разорвать связь, как сразу потеряют друг друга, тайга разделит, разведет их в разные стороны и станет водить кругами, пока они не начнут мечтать о встрече с диким зверем.

Несмотря на то что это Варя какое-то время провалялась в снегу, ее руки были гораздо теплее, чем ладонь Елены Федоровны. Казалось, что касаешься мягкого снежка, обтянутого кожей, – иначе охарактеризовать ощущения она не могла. И сколько бы они ни шли, сколько бы та ни цеплялась за нее, согревая своим теплом, она оставалась холодной, так что ее собственная рука стала замерзать даже через варежку.

– Ты что, мертвая? – не выдержала Варя, когда поняла, что почти не чувствует пальцев.

– Что?

Елена Федоровна даже остановилась, непонимающе глядя через плечо, так что девушка налетела на нее, не успев затормозить. Та смущенно пожала плечами.

– Холодная, – заявила она, поднимая связку их рук на уровень глаз.

Учительница осуждающе покачала головой, без слов говоря, что сейчас не до этого. Однако все равно пояснила:

– Холод – моя родина. Я хорошо акклиматизируюсь и не замечаю. Пойдем, на подобное нет времени!

Варя подозрительно прищурилась, но двинулась следом, продолжая сверлить ее макушку, завернутую в шерстяной платок. У нее начали закрадываться сомнения, куда на самом деле ее ведет Елена Федоровна. Не на верную ли смерть, где ей ничего не будет, а сама девушка замерзнет насмерть?

Она действовала ужасно опрометчиво, но другого выхода не видела: очереди из тех, кто мог провести ее к Бауш, не было.

Провести к Славе. Это сейчас было первостепенно.

Тайга спала, но даже во время сна не стихали ее обитатели. Ветер колыхал верхушки деревьев, под снегом слышалось шуршание мыши, прокладывающей себе ход, где-то то замолкала, то ухала сова. Варя с Еленой Федоровной звучали непозволительно громко, топая по сугробам и ругаясь, когда ноги проваливались по колено. Они не переговаривались, но даже по сбитому дыханию учительница понимала, что спутница устала, и иногда застывала, давая передышку.

Ей же казалось, что луна катится по горизонту, и сколько бы они ни шли, догнать у них не выйдет. Ее свет проникал сквозь ветки, отбрасывающие ужасающие тени, и Варя вздрагивала каждый раз, когда одна из них двигалась, прогибаясь под весом ночной птицы.

Черт, как же холодно! Это была третья по популярности мысль в голове после «Я убью всех, кто тронет Славу» и «Занесло же людей жить в такую глушь, ни пройти ни проехать». Она без перерыва терла щеки, и хотя под шапкой уже намокли от пота волосы, пока они проходили полосу с препятствиями, кожу все равно щипало до боли, будто кто-то в самом деле отщипывал от них по кусочку.

Елене Федоровне было все равно – она шла, как танк, не замечая никаких препятствий или погодных условий. Казалось, появись перед ней дерево, она и сквозь него пройдет, да затопчет напоследок, чтобы другим не мешало. Варя шагала в уже проделанные ее ногами следы, и унты почти не зачерпывали снег, в то время как учительница была ее ледоколом, прокладывающим путь даже там, где его и быть не могло.

Глаза уставали от приглушенного света, и она отчаянно терла и их. А еще ужасно хотелось спать, и от этой мысли становилось настолько страшно, что она шагала активнее, пытаясь проснуться. Те, кто умирают от холода, засыпают. А этого Варя себе позволить не могла.

Ей еще Славу вытаскивать, какая смерть?

Наконец вдалеке мелькнуло что-то светлое. Оказалось плохо видно между деревьями, но это что-то точно было теплым – кожа на лице ощущала, как воздух вокруг нагревается. Хотя, возможно, именно так отмерзают ткани.

Она снова ощупала щеки, но сразу же о них забыла, понимая, что за свет перед ними. Полоса огня пересекала их путь и уходила так далеко, что Варя сомневалась, можно ли ее обойти вовсе.

То был пожар.

Тайгу поглощало пламя.