– И что же, ты думаешь, дуреха, будто сможешь спрятать от духа тайги его собственное дитя? – больше устало, чем с пренебрежением спросила Ирина, появляясь на пороге бани со стопкой наглаженных распашонок.

Этой ночью в их семье случилось важное событие – на свет появился наследник силы Бауш. Точнее, наследница. Та, что повторит судьбу Ирины, ее дочери и всех женщин их рода. Та, за кем дух тайги явится, едва поймет, что жена его разродилась, и тогда всему поселку несдобровать.

Лена лежала среди одеял, отдыхая после только что перенесенных родов. Ее лицо было мертвецки бледным, волосы прилипали ко лбу, но глаза продолжали светиться при взгляде на маленький комок, прижатый к собственной груди.

Едва ли в ее голове укладывалось, что она стала матерью. Ирина всегда считала, что каждая женщина заслуживает познать материнство, однако, глядя на собственную дочь, сомневалась, что та справится со всеми трудностями, уготованными новой ролью. Ответственностью Лена никогда не отличалась, и за новорожденную девочку было тревожно.

Ирина понимала, что та еще не совсем вменяема и толкового разговора не выйдет, но что-то ей подсказывало, что время этого не изменит: ее дочь снова натворила дел, не задумываясь о последствиях, и теперь хочет помощи от родной матери.

– Ты должна была родить у них. Согласно ритуалу, – причитала она, пеленая новорожденную, которая сопела и даже не пыталась возмущаться. – Теперь неизвестно, примут ли они ее. Рожденную на грязной, человеческой земле.

– Надеюсь, что нет, – сипло произнесла Лена, едва удерживаясь на локтях от усталости, чтобы наблюдать за каждым движением матери. Волнуется. Значит, не все потеряно. – Лес хотел, чтобы она заняла его место. Он бы забрал ее у меня в любом случае. Поэтому я сбежала.

Девочка, еще недавно кричащая, теперь крепко спала, не обращая внимания на действия Ирины. Завернув внучку, уже отмытую и сытую, в пеленку, она положила ее обратно под бок новоиспеченной матери.

– Не неси чушь. Девочки не могут стать главой Бауш. Только женой следующего духа.

Лена покачала головой, шмыгая носом. Взгляд ее рассеялся не то от наступивших слез, не то от неприятных воспоминаний.

– Лес рассчитывал, что это мальчик. Так и должно было быть, если бы я не выпила одну из твоих настоек в день зачатия. Втайне от него, – зачем-то пояснила она.

– Сколько же ты их выжрала? – присвистнула Ирина, присаживаясь в кресло напротив и пытливо глядя на нее. – От них же в принципе забеременеть – чудо.

Та ничего не ответила и обрушилась головой на подушку, прикрывая глаза. Ирина дала ей немного отдохнуть, но едва Елена снова пришла с себя, продолжила:

– Ты что, думала, от девочки он откажется?

– Я надеялась, что сберегу дочь от участи Леса. Но вместо этого он заявил, что в любом случае будет растить ее как свою наследницу. Если ритуал провести не выйдет, значит, она станет просто жердяем, – дрожащим голосом пояснила она, поглаживая дочь по щеке. – Я дождалась крайнего срока и сбежала.

Лена поджала губы, не решаясь смотреть матери в глаза. То, что Ирина не выставила ее, а приняла и даже спрятала от слуг Леса, было удивительно даже для нее самой. Как только она вышла замуж, дорога сюда была для нее закрыта – именно так мать ей и сказала в последний день.

Но теперь будто что-то изменилось.

– Я хочу, чтобы она прожила нормальную жизнь, – хрипло и устало, однако уверенно произнесла Лена. – Хотя бы отчасти. А не провела ее среди волков и бесконечного холода, так и не познав человеческого тепла. Я… Я не жила, а существовала все это время. Пыталась выжить. И не хочу обрекать на это собственную дочь.

Ирина не сдержала смешка.

– Хочешь, главное, ты, а воевать с духом тайги мне?

Та покачала головой.

– Я справлюсь сама.

– Справилась бы, если бы мать слушала да на ус мотала. А так все науками своими голову забивала, а на деле ни вылечить, ни оберег сделать не способна. Тьфу!

Ирина поднялась и приблизилась к дочери, проверяя ладонью лоб. Тот оказался холоднее льда.

– Да и какая из тебя сейчас защитница, а? На ногах, небось, собственных не удержишься. Отдыхать недавней роженице надо, а не с нечистой воевать. Вечно у тебя все как…

– Не могла я оставаться! – из последних сил воскликнула Лена, но дочь даже не заерзала. – Лес бы потом не отпустил!

– На учебу же тебя отпустил.

Она покачала головой.

– Тогда он был другой. Сейчас я его совершенно не узнаю. Как только мы поженились…

Мать отмахнулась от нее, как от неразумной, и та сразу же смолкла. Лена ощущала, что находится на волоске, и только ведьма способна ей помочь, потому вела себя на удивление покладисто. Хотя, возможно, это муж ее перевоспитал – в любом случае Ирина едва узнавала собственную дочь.

– Не реви, – покачала головой та, проявляя максимум любви, на которую только была способна – сжала плечо Лены. – Не дадим в обиду… Как решила назвать?

Она прижала сверток к себе плотнее и поцеловала девочку в нос, тепло улыбаясь.

– Настенька.

Ирина кивнула.

– Значит, не дадим Настеньку в обиду. Не трепи себе нервы только, а то и дочь беспокойная будет.

Лена с промедлением кивнула, глядя на мать так, будто видела впервые. Никогда она не была способна на заботу – даже в глубоком детстве собственной дочери. Не было в их семье ни пожелания «спокойной ночи», ни поцелуев на ночь, ни сказок в постели во время болезни. Ее мать всегда держалась в стороне, будто и не матерью была вовсе, а нанятой нянькой, которая лишний раз не привязывалась к очередному ребенку. И когда стало понятно, что Лена будет отдана духу тайги, все вдруг встало на свои места. Стало понятно, что растила ее действительно не для себя, и Ирина была лишь той, кто позаботится, чтобы она дожила до нужного возраста. Не более того.

Теперь же в вечно ледяном взгляде Лена вдруг разглядела тепло. Обращенное не к ней, нет.

К Настеньке.

– Я не знаю, что делать, – покачала головой Лена, и ее голос растворился в детском крике. – Жар не спадает уже не первый день, и педиатр ничего не может сделать. Настенька просто сгорит!

Ее дочке было всего несколько недель – непозволительно мало для такой болезни, и Ирина отлично это понимала. Они сидели с Настенькой по очереди, пытаясь выкроить хоть немного времени на сон, но она никак не замолкала. Сбить температуру удавалось всего на час, после чего она вновь поднималась.

Лена была права – девочка сгорала на глазах.

Вот и сейчас она плакала, лежа на руках матери, которая едва могла ходить по комнате от усталости, покачивая ее. Ирина без особой надежды толкла травы для нового отвара – все, что она знала и варила, не спасало.

Зато то, что могло спасти, ее дочь не позволила бы.

– Ей нужно к отцу.

Лена вздрогнула, и смоченный водкой платок едва не выпал из ее рук. Она взглянула на мать, как на предательницу, и плотнее прижала Настеньку к себе.

– Этого не будет.

– Хочешь, чтобы твоя дочь сгорела заживо? – спросила Ирина, протягивая той кружку с травяным чаем, который должен был добавить хоть немного энергии.

– Но я же не сгорела, – зашипела она, чем вызвала очередной приступ плача, и в один глоток выпила предложенный напиток. – А ты меня тоже среди людей растила.

– Я, как жердяева жена, не рискнула рожать тебя самостоятельно. Ты родилась по всем правилам, в тайге, среди жердяев, – твердо заявила Ирина, так что даже не возникло мысли спорить. – Потому что наша семья испокон веков связана с жердяями. Да и на что ты надеялась? Что Настенька родится человеком и не сгорит заживо в первые же недели жизни, потому что не была принята по их законам?

Лена отвернулась от нее, покачивая Настеньку и тихо напевая колыбельную. Не сразу, но та чуть притихла, будто от усталости проваливаясь в небытие.

– Лес заберет ее, едва я переступлю порог. Один шаг в тайгу, и меня сразу же встретят его волки. И больше Настеньку я не увижу, – дрожащим голосом произнесла Лена, с надеждой глядя на мать.

Все, чего она просила – не заставлять делать этого. Не принуждать отдать самое дорогое, что у нее есть.

Вот только эта дуреха вряд ли понимала, что еще несколько дней – и свою дочь она тоже увидит в последний раз. В гробу.

Ирина сделала всего шаг в направлении дочери, и та сразу же отскочила. Поняла все по взгляду, по поджатым губам, по уверенным движениям. Наверняка решила, что мать вновь против нее.

– Нет.

– Отдай мне Настеньку, – все равно произнесла та, хотя и услышала ответ.

Другого она ожидать не могла.

– Нет, я сказала, – зашипела Лена, отступая к самому окну. – Ты не заберешь ее у меня!

Но ноги ее внезапно подкосились. Она бы уронила Настеньку, если бы Ирина вовремя не подхватила ее, позволяя дочери полностью осесть на пол. Она попыталась встать, но руки тоже стали непослушными, так что даже опора в виде подоконника не помогла.

Родная мать отравила ее.

Взгляд метнулся в сторону кружки, что все еще стояла на тумбочке рядом с водкой и тряпками, после чего поднялся на мать, наполняясь ненавистью. Если бы глазами можно было сжечь, от Ирины не осталось бы и горсти пепла.

– Тварь! Отдай мою дочь! – закричала Лена, пытаясь зацепиться за ногу матери, но та отступила. Она попыталась ползти, но ее лишь сильнее тянуло к земле, а каждое движение доставляло такую боль, будто вместо крови по венам текла ртуть. – Пожалуйста, не делай этого!

– Так будет лучше, – покачала головой Ирина, и слезы, заливающие лицо дочери, не заставили дрогнуть ни один мускул на ее лице.

– Пожалуйста, не надо… – уже выла та из последних сил.

Едва дверь захлопнулась, она потеряла сознание.

Ирина несла Настеньку, плотно завернутую в одеяло и шерстяную ткань, в сторону кромки леса. Солнце успело закатиться за горизонт, и с каждой минутой становилось все холоднее, а снег хрустел лишь громче.

Сегодня была самая морозная ночь года. И это был последний шанс вернуть Настеньку к жизни.

Нужно только успеть.

Хотя Ирина и ступала тихо, шаги все равно разносились далеко, и стоило пересечь границу тайги, как волки уже были осведомлены о появлении ведьмы. Пока они доберутся до Леса, пройдет не меньше двадцати минут. Еще столько же, чтобы вернуться к ней.

Когда зять явится, она уже будет готова.

Это на жену он имел какое-то влияние, мог запретить или запугать. С псами своими обращался так же, но против тещи вставать попросту опасался. Именно от нее зависело, будут ли дети на следующую ночь Бауш. Лена же ничего, кроме как родить ему наследника, не могла.

И с тем справилась скверно, раз на свет появилась девочка.

Уходя, Ирина расставила вокруг дома обереги – куколки из веток, перевязанные веревкой и пропитанные настоем зверобоя, самого ненавистного жердяями растения. Если от них нужно защитить дом, лучшим решением будет именно он.

Это рассказывала ей ее мать, и она внимала каждому слову, понимая, что от этих знаний зависит ее жизнь. Лена же, балда малолетняя, не знала и крупицы всего, что та умела, и учиться не хотела. Считала, что все равно уедет, сбежит, и больше не вспомнит ни о поселке, ни о ведающей матери.

Только все случилось с точностью наоборот. И если бы она слушала Ирину, могла бы избежать многих проблем.

Безалаберность дочери выводила из себя. Бывало, и до ремня, и до веника доходило. Ленка все равно упиралась, как ослица, и поступала по-своему.

– Допоступалась, – сорвалось с губ ведьмы от кипящего в груди негодования. Она крепче прижала к груди сверток с внучкой, от которого становилось так жарко, будто вместо младенца внутри была буржуйка. – Теперь мне разгребай.

Отдав дочь замуж, та немного успокоилась. Решила, что не ее теперь забота, чтобы эта упрямица выжила. Только прошла любовь, завяли помидоры, и вот она вновь на пороге материнского дома, так еще и на сносях.

Ирина продолжала идти, разбрасывая себе за спину семена лабазника, иногда запрокидывая голову к небу, чтобы сквозь ветки понять расположение звезд. Ленка даже ориентироваться по ним не умела – странно, как сама до дома добралась, не заблудившись.

Лабазник хорошо сбивал запах, по которому их могли выследить. Едва жердяй натыкался на семена, сразу же терял ориентацию и спешил покинуть это место. То был инстинкт, с которым мало кто из них мог справиться.

Над головой ухнула сова, сорвалась с ветки, громко хлопая крыльями, и устремилась вглубь тайги. Еще один страж умчался сообщить хозяину о новом госте.

Наконец Ирина добралась до поляны – над ней куполом склонялись старые сосны, почти полностью закрывая ветками снег от лунного света. Оставался лишь небольшой участок по центру, не больше квадратного метра, видимый ночному светилу, и именно к нему они и направились.

Внучка, то ли наконец ощутив холод, то ли снова почувствовав подъем температуры после совсем недавно выпитого жаропонижающего, взорвалась криком такой силы, что с ближайших деревьев взлетели птицы, а снег крошкой осыпался на сугробы.

Будто не замечая рыданий Настеньки, Ирина положила сверток на снег и отвернула край, подставляя детское лицо свету. Бесцветные глаза, словно мгновенно вобравшие его в себя, зажглись ярче двух фонарей.

Из-за пазухи ведьма достала шкуру, что все это время несла с собой, – белую, словно снег вокруг, – и укрыла ею Настеньку. Та мгновенно прекратила плакать, заинтересованная каждым ее движением.

– Отца твоего шкура, – вдруг улыбнулась Ирина, поднимаясь. – Не учует он нас с тобой. Будет по всей тайге метаться, а найти не сможет.

Она подняла голову и огляделась, всматриваясь между стволов, как вдруг заметила шевеление. Из темноты в ее сторону светились два хищных глаза, а оскал давал понять, что поздним гостям здесь совсем не рады.

Это был белый волк. Он, будто вовсе не ступая по снегу, а проплывая, как призрак, двинулся на свет, и горделиво поднял голову.

Поймал. Получит сегодня от хозяина поощрение.

Ирина не сводила с него взгляда, смотря прямо и смело, заглядывая на самое дно жердяевой души. Она была готова, что тот издаст клич, чтобы все скорее двигались сюда, к нарушителям. Ее рука сжимала за пазухой ритуальный нож, омытый черной кровью стольких жердяев, что страшно было даже представить. Он передавался в ее семье от матери к дочери и был создан для посвящений.

Одно из них должно свершиться сегодня. Но жердяй в волчьем облике медлил, оттого Ирина начинала волноваться, что все может пойти не так.

Волк приблизился, шумно втягивая морозный воздух на поляне, и повернулся в сторону Настеньки. Той было до него всего два шага, но и они давались с трудом – ведовство отнимало много сил, а в ночь Бауш, когда правит нечистая кровь, и вовсе было едва возможно.

Жердяй не боялся ее, потому что знал про договор с Лесом. Ведьма водит детей, а взамен получает жизнь. У нее шкура хозяина, а у него – ее дочь.

Во всяком случае, так было до того, как Ленка решила сбежать.

Ирина не станет трогать кого-то из Бауш, потому что служит им. Никто даже не допустит мысли, что ни на что не способная ведьма захочет…

Рычание смешалось с воем, а снег окропила черная кровь. Волк отскочил в сторону, в то время как в руке Ирины остался небольшой кусок белоснежной шкуры, снятой лезвием за одно движение, будто оно прошлось по подтаявшему сливочному маслу. Не больше мизинца, он был срезан с холки и наверняка доставил боль, но волк точно не умрет от этого.

Он пригнул спину, будто собираясь броситься и отомстить за унижение, и ведьма выставила вперед нож.

– Хочешь, чтобы я тебе брюхо вспорола?

Жердяи были неуязвимы в любых обличиях. И только ритуальной нож семьи Ирины Мартыновны мог нанести им увечья. Или убить.

Поэтому одна ее рука крепко сжимала рукоятку, другая – шкурку, так что шерсть стала черной, а кровь испачкала пальцы.

Волк запрокинул голову, издавая протяжный вой, и исчез, рассыпаясь снегом.

Отправился докладывать своим. Не рискнул присутствовать сам.

– Трус, – хмыкнула Ирина, – Лес тебе даст.

В том, что жердяй, совсем недавно стоявший перед ней, разгадал план, она не сомневалась. И главе Бауш это совершенно не понравится. Никто не захочет быть здесь, чтобы по итогу остаться виновным в случившемся.

Бабушка наклонилась к внучке, которая успела забыть про болезнь, заинтересованно разглядывая все, что было видно из-под одеяла и шкуры. Рука скользнула под ткань, освобождая детские плечики от плотной связки, а нож остался лежать рядом, пропитывая чернотой снег. Ирина занесла большой палец, испачканный в жердяевой крови, над головой Настеньки.

– Как ночь темна, как вьюга бела, – зашептала она, очерчивая вертикальную полосу на лбу девочки, – как кровь стыла, как глава седа, так и жизнь твоя отныне холодна. Таежная твердь, станова жердь не даст тебе от холода умереть…

С каждым произнесенным словом заговора Настенька все меньше ерзала, кожа ее светлела, а глаза теряли цвет. Ирина продолжала рисовать на ее лице символы тайги: на лбу полосу, из которой наискось выходят по три с каждой стороны, на щеках круги с тремя точками по центру, а на подбородке косой крест. Когда она закончила, взгляд девочки остекленел, а кожа стала по-трупному синей, с пятнами. Настенька застыла, как застывают покойники.

Обледенела.

Ирина подняла глаза на поляну, наконец осознавая, что все это время была не одна. По линии сосен, не сводя с них взгляда, стояло порядка сотни звериных теней. Они прятались за ветками, защищающими от лунного света, оттого все фигуры казались лишь больше и опаснее. Волки и лисы скалились, соболя и горностаи держались чуть поодаль, но тоже были не слишком рады позднему визиту, от множества белок то и дело покачивались ветви, так что сугробы снега на них могли в любой момент обрушиться. Ирина запрокинула голову, замечая движение выше, и поняла, за ней наблюдают как минимум четыре рыси. Олени склонили головы, будто собирались бежать прямо на нее, чтобы отбросить своими рогами, переломав все кости. Даже белые зайцы сверкали бешеными глазами, готовые в любой момент ринуться в атаку. Филины и те угрожающе гудели, распушив перья и подняв крылья так, что стали в несколько раз больше своего размера.

Бежать было некуда.

Все они встали против нее, готовые защищать собственную землю.

Ведьма могла скрыться от жердяев, но остаться незамеченной для остальных не вышло бы.

Даже учитывая то, что она знала исход, внутри все равно все похолодело от ужаса. Ирина подняла нож, успевший остыть за время, что лежал на снегу, и скользнула взглядом по теням, выискивая вожака. Ей не было смысла биться с толпой – достаточно уничтожить главного, и все остальные разбегутся сами.

К тому же все, что она делала, было именно ради него.

Проснувшегося царя леса.

Вдруг раздался грохот. С ветвей осыпались некоторые комки, тени прижали уши. Ирина выставила вперед нож, другой рукой отсчитывая в кармане зерна лабазника.

Ровно двадцать семь штук.

Каждый шаг разносился эхом по поляне, и появление медведя не стало неожиданностью. Раньше ей никогда не приходилось встречаться с ним лицом к лицу, поэтому все, что она знала, – это россказни охотников о встречах с косолапыми, которыми они спешили поделиться со всем поселком разом.

Ирина слушала вполуха, наивно полагая, что никогда не столкнется с этим хищником.

Но вышло все совсем иначе.

Волки расступились, пропуская огромную полукруглую тень вперед. Ее шаги казались глухими ударами, от которых земля под ногами ходила ходуном. И хотя Ирина сохраняла невозмутимость, даже ей стало не по себе от этого зрелища.

Сначала под луной появилась морда. Мокрый нос блеснул в свете, а следом бурая шерсть и маленькие черные глаза, в которых оказалось столько ярости, что нож едва не выпал из ее руки. Когда медведь вышел из тени целиком, то стал еще больше, чем казался изначально. Он копнул лапой снег, утробно рыча, и чуть опустился, готовясь к броску.

Тогда Ирина выкинула руку и, едва удерживаясь, чтобы не зажмуриться, бросила в сторону медведя зерна.

– Миигин ойуур хааныттан кистээ![1]

Они рухнули на снег, так и не добравшись до цели, и в воздух поднялась дымка. Не теряя ни секунды, пока зверь находился в замешательстве, ведьма подскочила, насколько позволяла смелость, и вертикально воткнула нож ему в шею, чтобы тот точно достиг мозга. Лезвие прошло легко, будто разрезало воздух.

Зверь громко зарычал, она попятилась, рухнув на снег всего в нескольких шагах от разъяренного медведя, и накрыла собой Настеньку. Надеялась лишь на яд, что нанесла после того, как отрезала кусочек шкуры, на оружие, раз с местом промахнулась. Дымка заволокла всю поляну, отделяя Ирину с внучкой от всех зверей. Лабазник с давних времен служил охотникам укрытием, а его семена еще мать использовала как завесу, выглядевшую совсем как тела жердяев. Для этого нужно было не просто их собрать и высушить, а каждое полнолуние поить не только лунным светом, но и жердяевой кровью.

Когда рев стих, а дымка почти рассеялась, Ирина решилась подняться и оглядеться. Всего в паре шагов от них лежала туша медведя, и грудь зверя, к успокоению самой ведьмы, была неподвижна. Рукоятка продолжала выглядывать из шерсти, и та схватилась за нее, одним рывком доставая из плоти. Под ноги ей сразу же полилась алая кровь.

Лезвие было длиной с ее собственное предплечье, и, похоже, все же достигло цели. Все еще тревожась подходить, Ирина поджала губы, стараясь не смотреть на когти размером с человеческие пальцы и почти такие же зубы, после чего поднесла ладонь к носу медведя.

Он не дышал.

Другие звери рассеялись вместе с завесой лабазника, так что Ирине подумалось, будто их и не было, а воображение и нервы сыграли с ней злую шутку. В любом случае это был лучший исход из возможных.

Ведьминская сила ей потребовалась, чтобы перевернуть медведя на спину. Будто работая с рыбой, а не тушей в несколько сотен килограмм, она вспорола ему брюхо, принимаясь потрошить зверя. Отходы бросала неподалеку, и красные ручьи текли в разные стороны поляны, растапливая снег. Мясо было теплым, и Ирина не боялась испачкаться, выполняя все движения так, будто делала это далеко не в первый раз.

Что было неправдой.

Подобные ритуалы были под строгим запретом, и хотя мать хранила их в отдельной книге, написанной на якутском, прятать ее приходилось в специальную нишу в погребе. Прочесть удалось только после смерти матери. Маленькая Ирина не понимала, кого они боятся, если любые ритуалы порицаются обычными людьми, – но это было что-то другое.

И она чувствовала это каждой клеткой, изнывающей от боли. Столько сил не забрал ни один ритуал за ее жизнь. И неизвестно, хватит ли их на главную его часть.

Следом Ирина принялась за скелет с мясом. Орудуя ножом, она срезала куски с костей и кожи, боясь сделать лишнее движение.

Ей нужна была полноценная шкура. Единственный разрез – от брюха до шеи. И лишний, не по ритуалу срезанный лоскут мог все испортить.

Будь нужна лишь шкура, она бы справилась намного быстрее. Не пришлось бы потрошить, вскрывать, срезать кости. Но обряд имел четкую последовательность, сбиваться с которой было нельзя.

Ирина не могла позволить, чтобы ничего не вышло. Другого шанса не будет.

Ее пальцы и одежда впитали столько крови, что, казалось, ее уже не смыть. Казалось, металлический запах въелся в сами легкие, и когда она закончила, то уже не видела ничего, кроме красного марева перед глазами.

Все вокруг было в крови.

Ее тошнило, голова шла кругом, а руки едва поддавались командам. Ирина почти их не чувствовала, как и ноги, что держала подогнутыми под себя все это время. Она перевела взгляд на Настеньку, продолжающую неподвижно лежать и коченеть с каждой минутой.

– Недолго осталось, – пообещала та, поднимаясь.

Она скинула с себя шубу, сапоги и платок, потом перешла к остальной одежде, чтобы по итогу остаться полностью нагой. Чистого снега рядом не осталось, поэтому сложенная рядом ткань, еще имеющая чистые участки, быстро стала впитывать алую кровь, которая никак не сворачивалась и не замерзала.

Ирина взяла в руки сверток с Настенькой, чуть покачиваясь, побрела обратно к шкуре медведя. Положила внучку поближе, чтобы, когда та проснется, сразу отправиться в путь.

– Я тебя отогрею, – пообещала она, – А к утру мы уже будем дома, да?

Но Настенька оставалась безмолвна, как и все трупы.

Ирина раскрыла шкуру, влезая в нее сначала ногами, потом руками, будто надевала комбинезон лежа. Та была все еще теплой и на удивление мягкой. Ведьма в последний раз запрокинула голову к небу, понимая, что луна не сдвинулась ни на сантиметр небосвода, будто в течение ритуала время застыло.

– Иккис дууханы онно бэлэмнэммит сиргэ ылынабын[2].

Сейчас Ирина уснет, и ей будут сниться сны о том, как она носится по лесу, охотится и силится вспомнить что-то, что так давно забыла. А очнется уже без шкуры, просто на снегу, и рядом будет живая и здоровая Настенька. Ленка как раз придет в себя, когда они вернутся, и сначала начнет кричать, но потом поймет, что дочь дома, ее никто не забрал, а болезнь ушла.

Ирина потеряет бессмертие жердяевой жены и начнет стареть. Но продление жизни не станет проблемой для такой сильной ведьмы.

Зато у нее появится сила, едва ли не равная той, что имеет глава Бауш. Этого хватит, чтобы защитить ее девочек.