Когда отец вспоминал мою мать и говорил о своей любви к ней — а это случалось редко, — он всегда добавлял: «Йеджиде, оро ифе би аданво ми»[43]. Он делал акцент на этой поговорке, будто хотел, чтобы я ее запомнила, даже если бы забыла все остальное. Он, видимо, считал, что извлек этот урок из отношений с матерью и ее смерти и должен был передать мне эту мудрость. «Йеджиде, любовь — это испытание». Я никогда не понимала, что это значит, и не спрашивала, догадываясь, что он снова пустится в описания страданий матери, которые та понесла по моей вине. К подростковому возрасту я перестала слушать его ужасающие рассказы о том, сколько крови она потеряла, но так никогда и не смогла забыть его взгляд, когда он говорил о ее смерти. Он будто оценивал меня, пытался определить, стоила ли я всего, что он потерял.

За годы я слышала эту поговорку много раз от разных людей, но до сих пор не понимаю, о чем она. В каком смысле любовь — это испытания? Какова цель испытания? Кто его проводит? Я верила, что любовь проявляет в человеке все хорошее, облагораживает его и подсвечивает лучшие качества. Даже узнав, что Акин держал меня за дурочку, я некоторое время продолжала верить, что он меня любит и поэтому непременно поступит правильно и благородно. Я верила, что он посмотрит мне в глаза и извинится.

И я ждала, когда это произойдет.

Когда Дотун зашел в нашу спальню после того, как Сесану поставили диагноз, и сказал, что ему жаль, что Акин так и не вылечился от импотенции, я сразу догадалась, что он думал, будто я знала, что Акин ездил в Лагос не в командировки, а к урологу в университетскую больницу. Я же не знала ничего про уролога, прописанные лекарства и пройденные процедуры. Но в тот вечер, решив, что, когда жизнь над тобой смеется, надо посмеяться в ответ и притвориться, что поняла юмор, я кивала и притворялась умной — мол, да, я давно сама обо всем догадалась. И все же я думаю, что Дотун все равно понял, что мой брак построен на лжи.

Вопреки всему я не сомневалась, что Акин меня любил. А поскольку любовь — испытание, выявляющее в людях лучшее, убеждала себя, что муж скоро придет ко мне и объяснится. Я направляла все силы на лечение сына, но в то же время продолжала ждать, когда Акин во всем признается.

После того как он застал меня в постели с Дотуном, я думала, он поговорит со мной прямо, извинится, признается, что у него проблемы, которые умудрялся от меня скрывать, и будет умолять меня остаться. Но он, кажется, решил продолжать притворяться всю жизнь. Мне было трудно с этим смириться. Даже когда я переехала в другую комнату и перестала с ним разговаривать, я все еще верила, что знаю, кто он на самом деле, что под маской обмана и предательства скрывается знакомый мне человек. Тот, кто никогда не позволил бы мне умереть, не сказав мне правду.

За несколько недель до первого приступа серповидноклеточной анемии у Ротими я наконец поняла, что Акин готов врать мне всю оставшуюся жизнь, если будет думать, что это сойдет ему с рук. Когда Ротими положили в больницу и я поехала домой, не оставшись с ней на ночь, я понять не могла, как он мог просить меня остаться. Неужели он не понимал, что я устала от вердиктов врачей, плохих новостей, хороших новостей, мрачного молчания, заверений, похлопываний по плечу, призванных облегчить плохие новости и подкрепить хорошие? Оламида, Сесан, теперь Ротими: все это время мне казалось, будто я зависла над краем пропасти, и сейчас мне это так надоело, что я хотела лишь одного — наконец упасть.

Когда Ротими выписали и они с Акином вернулись домой, я посмотрела на него другими глазами. Он не изменился, нет; я просто поняла, что никогда толком его не знала. Я усомнилась в любви, в которой когда-то была так уверена, и пришла к выводу, что он женился на мне, потому что считал меня наивной.

За неделю до президентских выборов я решила, что настало время для откровенного разговора. Акин сидел в гостиной с Ротими и смотрел по телевизору дебаты двух кандидатов. Я не видела смысла дожидаться конца дебатов: я и так ждала три года, пока он придет и объяснится. Мне даже казалось, что я должна нанести удар, когда он будет ждать его меньше всего, чтобы не дать ему возможности вывернуться. Я села в кресло напротив, заняв выгодную позицию. Хотела увидеть эмоции на его лице и оценить, как он отреагирует на мою засаду.

— Скажи, Акин, правда ли, что ты не можешь… что ты не можешь… Акин, ты импотент?

Как же мне хотелось, чтобы из уважения ко мне он прямо ответил на мой вопрос, когда я наконец спросила его об этом в лоб. Но он улыбнулся, откинулся в кресле и посмотрел в потолок. Он долго молчал.

Я ждала, глядя, как Ротими забирается к нему на колени. Ведущий дебатов говорил о влиянии программ структурной адаптации Международного валютного фонда на нигерийское общество.

— Когда Дотун тебе рассказал? — наконец спросил Акин и подтянул Ротими к себе.

— Перед тем как рассказал, что ты попросил его меня соблазнить.

Мы говорили спокойно; в наших словах не было ни страсти, ни накала. Мы словно обсуждали дождь, который шел все утро. Акин закинул ногу на ногу, затем переложил ноги по-другому, а я думала о том, какой путь нам пришлось пройти до этого момента, когда мы наконец сели друг напротив друга в гостиной и впервые спокойно обсудили его импотенцию.

Я подумала о Фуми. Вспомнила, с какой уверенностью Акин утверждал, что я не беременна, еще до того, как врачи диагностировали у меня ложную беременность.

Акин сморщил нос.

— Что будешь делать? — спросил он.

Я чуть не улыбнулась. Он совсем не изменился. По-прежнему избегал правды, отвечая вопросом на вопрос. Я почти обрадовалась его типичной реакции.

— Ты не ответил на мой вопрос, — сказала я. — Акин, это правда?

Он закрыл лицо руками, словно не в силах был вынести мой взгляд. Меня ничуть это не тронуло; я хотела только одного — услышать его признание.

— Акинйеле, зачем ты прячешь лицо? Посмотри на меня и ответь на вопрос.

Он убрал руки и схватился за горло, будто хотел сам себя удушить. Мне было его совсем не жалко. Да и как я могла его жалеть? Этот человек весь первый год нашего брака смотрел мне в глаза и лгал, что все пенисы разные: некоторые твердеют во время секса, а некоторые нет. Он говорил об этом так спокойно, так непринужденно вплетал это в разговор, и я поверила, что все мужчины рассказывают об этом своим женам-девственницам. Ему даже не пришлось врать, чтобы меня обмануть. Теперь я поражалась своей наивности.

— Йеджиде, зачем ты вынуждаешь меня говорить то, что и так знаешь?

А что я знала? Я знала, что раньше так же усердно поддерживала его ложь, как он сам, пожалуй, даже усерднее, ведь Акин сам себе признавался, что врет, а я — нет. Я не могла себе в этом признаться, пока Дотун не сказал правду вслух. Ведь Акин был любовью всей моей жизни. До того как у меня появились дети, он был моим спасением от одиночества; я не могла допустить, что он не идеален. Поэтому я прикусывала язык, когда клиентки говорили о сексе, и разрешала ему взять себя за руку, когда он говорил врачу, что с нашей сексуальной жизнью все в полном порядке. Я убеждала себя, что делаю это из уважения к мужу. Что мое молчание значит, что я хорошая жена. Но больше всего мы врем себе. Я прикусывала язык, потому что не хотела задавать вопросы. Мне было удобно считать мужа достойным доверия; верить порой проще, чем сомневаться.

— Прости меня, — сказал он, поглаживая Ротими по головке.

В тот момент я поняла, что не добьюсь от него прямого ответа, даже если приставлю нож ему к горлу.

— Фуми ты тоже одурачил? — спросила я.

Он покачал головой:

— Она была не такая, как ты.

Я вздохнула:

— То есть не дура?

— Не девственница.

Мне больше было нечего сказать; я встала и вышла из гостиной. А он даже не попросил меня хранить его тайну: знал, что я никому не расскажу.

Страну охватило предвыборное волнение, и вопреки себе я тоже ему поддалась. В дни накануне выборов ходила и напевала агитационные песенки. Ийя Болу все-таки уговорила меня зарегистрироваться на голосование. С приближением выборов у меня возникло непривычное ощущение, будто я на что-то влияю.

В субботу Ийя Болу приехала к нам домой в семь утра. Она была очень взбудоражена и просила меня поторопиться, чтобы успеть на участок к восьми. Акин зарегистрировался на ближнем к офису участке на круговом перекрестке и уже уехал голосовать. Примерно в половине девятого я привязала Ротими к спине, и мы вышли из дома.

На участке собралось уже несколько сотен человек. Мы проголосовали, сели в тени мангового дерева и в ожидании подсчета голосов начали обсуждать скорую свадьбу племянницы Ийи Болу. Свадьба должна была состояться через две недели, но мы планировали приехать в Баучи за несколько дней: Ийя Болу хотела помочь семье брата с праздничными приготовлениями.

Когда начальник избирательного участка в очках, закрывавших пол-лица, наконец объявил результаты, раздались аплодисменты и кто-то закричал: «Ура, Нигерия!» Я поддалась эйфории и бросилась пожимать руки незнакомым людям. Казалось, будто мы вместе пережили долгое и утомительное путешествие.

В день своего отъезда в Баучи я нарядила Ротими в фиолетовое платье без рукавов. Акин внизу возился с машиной. Он взял отпуск и решил на пару дней поехать в Лагос. Я не спрашивала, зачем ему в Лагос: не хотела знать. Акин купил Ротими нарядное платье, потому что думал, что на ее день рождения я приглашу гостей. Никаких гостей я приглашать не собиралась, но платье Ротими понравилось. Она надевала его, проводила ручками по кружевному лифу и улыбалась.

Тем утром я одевала ее дольше обычного: она раскапризничалась, потому что я рано ее разбудила, чтобы выехать из дома до шести. Я уговорила ее надеть туфли, усадила на туалетный столик и стала пудриться. Закончив, слегка припудрила ей лобик тальком. Она не шевелилась, когда я втирала тальк в кожу. Я села на табуретку и накрасила губы розовой помадой, заглянула в зеркало убедиться, что не запачкала зубы, а Ротими наклонилась и прижала пальчик к моей верхней губе. Затем потянула руку к своим губам; я думала, она станет сосать палец, но она провела им по нижней губе, притворяясь, что красит губы.

— Какая умная девочка, — сказала я.

Она снова коснулась моих губ, чтобы взять еще помады. Ее мягкий пальчик скользнул по моей нижней губе, прикосновение было легким как перышко. Когда она закончила красить губы, я усадила ее на колено, чтобы она посмотрела в зеркало, но Ротими даже не взглянула. Она повернулась ко мне и принялась крутить головой, пытаясь поймать мой взгляд, будто я была единственным зеркалом, куда ей хотелось смотреться.

— Ты на свете всех милее, — сказала я дочери, которой никогда не рассказывала сказки. Рассказывать сказки и петь песенки больному ребенку казалось бессмысленным, поэтому я даже не начинала. Мне не нужны были сказки; я хотела, чтобы она была здорова. Хотела вылечить ее, спасти. А когда она растерла помаду губами, как я за несколько секунд до этого, мне захотелось прижать ее к себе крепко-крепко и сделать так, чтобы она снова очутилась у меня в животе и вышла оттуда с новым генотипом, освободившись от страданий и боли, висевших над ней постоянной угрозой.

Лишь когда Ротими вскрикнула, я поняла, что слишком сильно стиснула ее плечи, и услышала свое тяжелое дыхание. Я ее отпустила. Вот почему я не позволяла себе часто оставаться с ней наедине — из-за мыслей, что толкали меня с обрыва в бездонную яму, куда я проваливалась, отчаянно размахивая руками и ногами. Вдруг возникло желание опустить голову на столик и заплакать. Я глубоко вздохнула и поправила золотую цепочку на шее дочери.

Я усадила Ротими на колени, и мы поехали в наш старый район за Ийей Болу. Та ждала на крыльце с дорожной сумкой.

— Видишь свой старый дом? — спросила она, устроившись в машине. — Туда переехала новая семья, и теперь там полный бардак. Смотри, вся краска облупилась. И они даже не думают его перекрашивать. Мужик там живет — псина похотливая.

Акин поехал в Оми Асоро за своей секретаршей Линдой. Тем утром она тоже ехала в Лагос, и Акин предложил ее подвезти. Мы подъехали к дому Линды; та высунулась в окно и сказала, что выйдет через пять минут. Пока мы ждали, Акин крутил приемник в машине и пытался найти станцию, где передавали новости. Выборы состоялись девять дней назад, но мы так и не знали, кто победил.

— Хочешь послушать про выборы? — спросила Ийя Болу. — Шутка ли, прошло уже почти две недели. Вот и опять понедельник. Разве может суд запретить обнародовать результаты выборов? Да и зачем?

— Не думайте об этом, тетя. Суд не может вмешиваться в это дело, и судья об этом знал; юрисдикция есть только у президентского трибунала.

— Аби, военные хотят остаться у власти, ни?

— Но они должны передать власть, — ответил Акин. — Столько денег вложено в этот переход. Не можем же мы все спустить на ветер.

— Когда же Господь над нами сжалится? — вздохнула Ийя Болу. — Аби, неужели наши дети будут расти при военном правительстве?

Когда Линда села в машину, я чихнула. Она словно вылила на себя два флакона с духами. Акин включил кондиционер и опустил окно.

Мы подъехали к автостанции. Я отдала Ротими Линде.

— Ты не возьмешь с собой Ротими? — спросила Ийя Болу, захлопывая дверцу машины и поправляя юбку.

Я покачала головой и подождала, пока Акин откроет багажник. Он достал мою дорожную сумку и проводил нас к деревянному навесу, где стояли автобусы. В автобусе до Баучи сидели семь пассажиров.

Акин отдал мою сумку водителю и обошел автобус кругом. Осмотрел шины, проверил руль, педали и рычаг переключения передач. Он всегда так делал, когда провожал меня на автобус. Когда мы встречались, это казалось забавным, но в то утро я впервые задумалась, зачем он это делал. Теперь я относилась с подозрением к любому его действию и во всем видела грандиозный обман.

— Мы с Линдой поедем, — сказал он, когда я села в автобус.

— Хорошей дороги, — ответила и я подвинулась, освобождая место для Ийи Болу. В присутствии посторонних мы с Акином держались подчеркнуто вежливо, иногда даже изображали дружелюбие.

— Я тебе позвоню, — сказал он. — Ийя Болу, ничего, если я позвоню в дом вашего брата после семи вечера?

— Звони, звони. Только скажи служанке, кого позвать к телефону.

— Ладно. Хорошей дороги.