Хотя молния дважды ударила в одно дерево, я почему-то надеялся, что во второй раз она не повлечет столь страшных разрушений. Вскоре после того, как Ротими исполнился год, я отвел ее в больницу сдавать тест на генотип и через несколько дней заехал за результатами по пути с работы. Мои страхи подтвердились, но к моменту возвращения домой я был спокоен и почему-то уверен, что дочь не умрет, хотя в ее тесте значились красные буквы SS. Я до сих пор не могу объяснить, откуда взялась эта уверенность, но я ощущал ее, как твердую почву под ногами. Узнав о результатах, Йеджиде закрыла лицо ладонями, но больше никак не отреагировала. А когда Ротими впервые попала в больницу с приступом, отказалась ее сопровождать.

— Я? Ночевать в больнице? Акин, я так устала, сил нет никаких, — сказала Йеджиде, выйдя из палаты после того, как Ротими приняли на госпитализацию. — Мне надо отдохнуть.

Я винил во всем себя: это из-за меня Йеджиде, казалось, утратила способность радоваться. Я смотрел ей вслед; она плелась к выходу, а я думал, пройдет ли ее усталость, если она хорошенько выспится, или усталость уже стала хронической и ей никогда не станет легче.

Через два часа меня пустили к Ротими. Она казалась такой маленькой; ей было не место на больничной койке. Ее положили под капельницу. Хватит ли одной капельницы? — думал я. Знают ли врачи, что делают, достаточно ли одной капельницы, чтобы побороть болезнь, которая уже забрала у нас сына? Я сел на стул возле ее койки и опустил ладони на матрас. Я боялся к ней прикоснуться.

— Мама, — позвала она, подняв свободную руку. — Мама ми?

Я откашлялся и взглянул на столбик кровати.

— Твоя мама устала. Она спит.

Я лгал, не в силах смотреть в ее большие карие глаза. Хотя я смотрел на столбик, мне было очень стыдно; хотелось попросить прощения за свою ложь, молить о прощении эту девочку, чье лицо так напоминало лицо ее матери. Они были так похожи: я будто смотрел на Йеджиде через уменьшающую лупу. Все черты лица Ротими в точности повторяли черты Йеджиде, кроме носа. Нос у нее был плоский и широкий, как у меня. Мне было приятно, когда люди обращали на это внимание и говорили: «У нее нос отца». Нос отца.

Позже вечером зашел врач с толпой студентов-медиков, вооруженных тетрадками. Я хотел быть врачом в детстве, давным-давно, еще когда не дотягивался правой рукой до левого уха, еще когда не ходил в школу. Тогда я даже не знал о существовании других профессий; мне казалось, что все, кто окончил школу, становятся врачами.

Все перешли к пациенту на соседней койке, но один студент задержался и заговорил со мной вполголоса:

— Сэр, я провожу исследование о серповидноклеточной анемии. Мои разработки можно будет использовать для брачных консультаций. Не могли бы вы заполнить…

Я закивал, как спятившая агама, и выхватил у него из рук анкету, лишь бы он скорее ушел. Интересно, сколько таких анкет заполнила Йеджиде, пока лежала в больнице с Сесаном? Опросник занимал одну страницу, напечатанную мелким шрифтом; студент, наверно, пытался сэкономить на бумаге, но у меня от попыток разобрать мелкие буквы разболелась голова.

— Баба ми.

— Да, дорогая. Что? — Я был рад отвлечься и отложил анкету.

— Мама ми? — снова спросила она еле слышно. Она тяжело дышала, будто одно это слово лишило ее сил.

Я взял ее за руку и в этот раз посмотрел ей в глаза.

— Мама очень скоро придет, обещаю, а пока мы ждем, давай я расскажу тебе сказку. Сказку про Иджапу-черепаху и его жену Ийяннибо.

Я повторил начало сказки о бездетной паре и безуспешных попытках зачать. Рассказал, как Иджапа пошел к Бабалаво и тот приготовил ему горлянку с вкусным рагу; как Иджапа не удержался и съел рагу, а после в унижении вернулся к Бабалаво, собственноручно уничтожив единственное лекарство, которое имел. Я допел песенку. Ротими не уснула, и я стал рассказывать дальше.

Когда Иджапа вернулся к Бабалаво, он стал умолять его, кататься по земле и просить прощения. Он заклинал колдуна дать ему второй шанс.

— Нет, я не могу тебе помочь, — сказал Бабалаво.

— Я прошу помощи не для себя. Подумай об Ийяннибо, моей жене. Помоги не мне, а моей несчастной жене.

Бабалаво подумал о бедной Ийяннибо. И хотя Иджапа совершил ужасное деяние и не послушал его наказ, ради бедной Ийяннибо Бабалаво сжалился над ним. Он дал ему зелье. Иджапа выпил зелье, и его живот снова стал плоским.

Сказка муми на этом не заканчивалась. Мистер и миссис Черепаха не могли просто остаться бездетными, этого было недостаточно. Разумеется, у миссис Черепахи родился ребенок и они жили долго и счастливо. Но я никогда не рассказывал дочери эту часть. Ведь это была та самая ложь, на которую я сам когда-то повелся. Я думал, что у Йеджиде будет ребенок и мы заживем долго и счастливо. Цена меня не волновала. Даже если бы нам пришлось пересечь семь рек, меня это не волновало. Я думал лишь о счастье, которое должно было наступить в тот самый момент, когда у нас появятся дети, и ни минутой раньше.

После первого приступа Ротими провела в больнице неделю. Я смог отпроситься с работы всего на два дня, но по ночам всегда был рядом с ней и спал на деревянном стуле у входа в палату. Впервые за много лет мне снилась Фуми.

С тех пор как Ротими поставили диагноз, я часто вспоминал Фуми. Иногда мне казалось, что Оламида и Сесан умерли в наказание за мое преступление. Пришел в действие вселенский закон справедливости, жестокая карма, есан[41], и за мои грехи пришлось платить детям. Просыпаясь от кошмаров о Фуми, я невольно думал, не являются ли они предвестниками судьбы Ротими; не трех ли детей надо отдать за взрослого, чтобы вселенские весы справедливости наконец уравнялись?

Я размышлял об этом в темные предрассветные часы, но, когда вставало солнце и я шел в палату к дочери, тягостные мысли развеивались. Я верил, что этот ребенок переживет все кризисы и станет исключением из правил. Этот ребенок будет жить. Если вселенская рука справедливости действительно орудует в мире, она должна забрать меня, а не невинных детей.

Кроме того, я же убил ее ненамеренно.

В ночь смерти Фуми после праздника имянаречения Оламиды я хотел лишь одного — добраться до спальни, не споткнувшись на лестнице. Я выпил столько пива, что ступеньки плыли перед глазами. Я поднимался, хватаясь за перила. Вдруг передо мной выросла Фуми. У нее заплетался язык.

— Как же Йеджиде забеременела?

Я ответил не подумав:

— Так же, как все.

Фуми рассмеялась:

— Думаешь, я дура? Твое вранье и жалкая возня, которой ты занимаешься в постели, — по-твоему, я ничего не знаю? Думаешь, раз я решила не раскрывать твой секрет, я ничего не понимаю?

Я продолжал подниматься. Уже не помню, почему я не ответил — то ли был слишком пьян, то ли решил, что она истолкует мое молчание так, как удобно мне.

Помню, как Фуми схватила меня за штанину сзади, но мне было все равно.

— Скажи, — проговорила она, — как можно обрюхатить женщину членом, который никогда в жизни не стоял? И не надо врать, что так бывает только со мной. Я тебе не верю.

Не помню, говорила ли она шепотом или выкрикивала эти слова. Но мне показалось, что она кричит на весь дом, что во всех комнатах слышны ее обвинения. Она выпустила мои брюки; я обернулся, моя рука коснулась ее лица и на миг зажала ей рот, а потом Фуми споткнулась, потеряла равновесие и скатилась вниз по лестнице.

Муми наконец захотела со мной поговорить, но не позвала меня домой. Она велела зайти к ней на рынок. Это было просчитанное оскорбление, манипуляция, призванная напомнить, что она так и не переступила порог магазина, который я ей купил, когда Дотун уехал из страны.

Муми вечно жаловалась на рынок. Ей не нравилось работать на земле: в сезон дождей землю размывало, становилось скользко и грязно, а в сухое время года земля покрывалась коркой и повсюду оседала пыль. Она презирала рыночных торговок, бросавших мусор прямо на улице, ненавидела постоянный шум, невыносимую жару, потных людей, толкавшихся в узких проходах. Каждый день чьи-то руки, сумки и огромные зады опрокидывали ее товар, спешащие ноги давили ее помидоры и перцы, не успевала она их поднять и положить обратно на лоток. Но больше всего она ненавидела вонь и так к ней и не привыкла. Ее обоняние так и не смогло адаптироваться к отвратительному запаху разлагающейся органики.

Всю свою жизнь, даже будучи юной невестой, которой муж не давал денег даже на деревянный лоток, муми всегда верила, что ей уготовано нечто большее, чем рыночный прилавок. В глубине души она знала, что ее место среди тех женщин, кто мог себе позволить торговать в магазине, вдали от безжалостного рыночного солнца. Поэтому я купил ей самый большой магазин в самой дорогой части рынка. Но когда приехал к ней в Айесо и отдал ей ключи от магазина, она швырнула ими в меня.

Когда я подошел к ее лотку, она сделала вид, что меня не знает, и не ответила на мое приветствие. Я сел на деревянную скамью и сидел там полчаса, пока она обслуживала покупателей.

Я понял, что муми готова говорить, когда она накрыла помидоры и перец прозрачным нейлоном. Она села на скамейку, отодвинувшись на самый край: еще чуть-чуть — и под ней оказался бы воздух. Она произнесла те же слова, которыми приветствовала меня всякий раз с тех пор, как заявила, что скорее отрежет себе ноги, чем еще раз переступит порог моего дома.

— Где мой сын? Когда Дотун вернется домой?

Хотя я рассказал, что Дотун уехал в Австралию и с ним все хорошо, а судя по письмам, он даже преуспевает, муми вела себя так, будто я запер брата в подвале нарочно, чтобы причинить ей страдания. Я на собственном болезненном опыте узнал, что на ее вопросы невозможно ответить правильно. Все мои варианты лишь раздували пламя ее гнева. Лучше всего и проще всего было не отвечать.

— Почему ты не позвала меня домой? Как можно говорить на рынке?

— Почему? Акин еще спрашивает — почему. Я скажу тебе почему. Мне приходится ходить сюда и продавать товар, потому что я не хочу питаться травой и песком. Ты знаешь, что едят те, у кого нет денег? Слава богу, что у тебя есть сестра. — Она подняла лицо к небу. — Создатель, благодарю тебя за Аринолу, она никогда не забывает свою бедную мать. Если бы я родила только Дотуна и этого, что сидит рядом, варила бы кашу из песка на завтрак.

Я вздохнул:

— Муми, ты за этим меня позвала?

— И что, если так? Если я за этим тебя позвала, что ты сделаешь? Уйдешь? Я не удивлюсь. Мои слова теперь ничего для тебя не значат.

— Муми, что тебе нужно?

Она сложила руки на груди.

— Можешь продолжать меня обманывать и применять свои фокусы. Ты — сын своего отца, тот тоже умеет врать так, что сам дьявол не заметит.

— Зачем ты меня позвала?

— Почему ты кричишь? Разве так говорят с матерью? Как невоспитанный ребенок?

Я глубоко вздохнул:

— Прости, ма. Не сердись, пожалуйста.

— Как твоя жена?

— Нормально.

— Она даже не передала мне привет? Вот, значит, как теперь будет? Ты знаешь, что она ко мне уже год не приезжала? А мы живем в одном городе. В одном городе!

— У нее много работы. Она тоже не хочет есть траву и варить кашу из песка.

— По-твоему, это смешно, аби? Аринола сказала, что Ротими положили в больницу. Как она?

— Ее выписали.

— Хм. Да поможет ей Бог. — Она произнесла эти слова без всяких эмоций, будто речь шла о ком-то незнакомом, до кого ей не было дела.

Я смотрел на прохожих, чтобы не смотреть на нее.

— Аминь, — ответил я.

Она шмыгнула носом и вздохнула. Я знал, что мне не понравится то, что она собиралась сказать. Я знал ее старую тактику — она шмыгала носом, вздыхала, а потом излагала требования, с которыми я не хотел соглашаться.

— Ты чего отворачиваешься? — спросила она. — Смотри на меня. Смотри мне в лицо. Я позвала тебя, хотя ты, возможно, убил моего сына…. — Она снова шмыгнула. — И все же. Если люди увидят, в какой бедлам превратилась твоя жизнь, они скажут: глядите, это сын Амопе, и его жизнь рвется в клочья, как старая тряпка. Поэтому я не буду молчать, даже если ты скажешь, что я говорю гадости. Я скажу то, что должна. Ты меня слышишь?

— Слышу, ма.

— Похоже, у твоей жены рождаются только дети Абику, и так будет всегда. Не закатывай глаза, мальчик, — думаешь, я тебя не вижу? Думаешь, я слепая? — Она хлопнула меня по руке. — Даже если ты проживешь тысячу лет, нельзя так смотреть на мать! Все, что я говорю, для твоего блага! Все, что я для тебя делала с самого твоего рождения, было для твоего блага!

— Муми, что ты от меня хочешь? Прошу, просто договори до конца.

— Есть одна девушка; возможно, ты ее даже знаешь. — Она покачала головой. — Хотя нет, она совсем не твоего круга, вряд ли ты ее знаешь. Она только что окончила школу. Хорошая девушка, еще не повидала всякого, как эти нынешние девицы.

— И? — Лоб запульсировал, как перед мигренью.

— Господь делает все, что ему угодно; как знать, может, эта девушка родит тебе детей, детей, которые будут жить? Я не хочу сказать, что Йеджиде — плохой человек, но против судьбы не пойдешь. А с тех пор как ты женился на этой Йеджиде, все идет наперекосяк. Думаю, ей не суждено быть матерью. Она пыталась, слепцу ясно — она пыталась. Но побороть судьбу мало кому удается. Я-то знаю, я довольно прожила на этом свете.

— Хочешь, чтобы я женился на девушке, которую ты мне нашла? — Я отвернулся и посмотрел в другую сторону. На противоположной стороне улицы мужчина приклеивал к фонарному столбу листовки с призывами голосовать за кандидатов на выборах.

— Ты не хочешь иметь детей? Что ты будешь делать, если эта ваша Ротими умрет?

— Ротими не умрет. — Я не пытался ее убедить, я верил в это, как в свершившийся факт. Солнце встает на востоке, четыре плюс четыре равно восемь, Ротими не умрет.

— И даже если она не умрет, это всего один ребенок. Ты хочешь, чтобы у тебя всю жизнь был всего один ребенок?

— Ты хочешь, чтобы я опять взял другую жену? — Мужчина отошел от фонарного столба, оглядел зеленую листовку, кивнул и перешел к следующему фонарю. Издалека я различил на бело-зеленой листовке надпись: «Надежда-93».

— Я же тебя не принуждаю. Не захочешь жениться, что-нибудь придумаем. Можно просто сделать так, чтобы она забеременела. — Она хлопнула по тыльной стороне ладони. — Не может быть, чтобы мудрость так оскудела, что нам придется искать ее на небесах.

— Лай лай, муми. Никогда.

— Не спеши отказываться. Знаю, ты сейчас подумал о том, что случилось с Фуми, но…

Стоило ей упомянуть Фуми, и я перестал ее слышать. Только видел, как шевелятся ее губы.

Она похлопала меня по плечу.

— Акин? Ты слушаешь? Почему не отвечаешь?

Я схватился за лоб, постукивая ногой в такт пульсации в голове.

— Муми, ты и так уже разрушила мою жизнь.

Она раскрыла рот.

— Акинйеле, что ты такое говоришь?

— Хватит лезть в мою жизнь, ема да соро ми мо[42], слышишь?

— Ты заболел? Что я такого сказала?

Я встал.

— Никогда больше не заводи разговор на эту тему. Никогда. Лай лай.

— Я? Акин, ты как с матерью разговариваешь? Акин? Акинйеле? Аби, ты что, уходишь, Акин? А ну вернись! Акин, я с тобой разговариваю! Не слышишь, что я тебя зову? Вы только на него посмотрите. Акинйеле!

Я не обернулся.