— Ваша жена приедет позже, сэр? — Портье, видимо, счел меня неспособным позаботиться о Ротими самостоятельно.

— Можно заказать в номер бутылку вина? — попросил я. Приехав в Лагос около полудня, я простоял в пробке несколько часов, но все же успел на прием к урологу в университетскую больницу. Впрочем, мне сообщили, что мой врач заболел и выйдет на работу только в четверг. Теперь у меня не было настроения подыгрывать портье.

Он кивнул и снял трубку.

В номере я сменил Ротими подгузник и замочил грязный в раковине, а сам подумал, что надо бы спросить Йеджиде, не пора ли приучать ее к горшку.

Я не спустился на ужин в ресторан и заказал в номер рис. Ротими хотела есть сама и вырывала у меня ложку. В конце концов я сдался, но прежде она в ярости кинула на пол кусок мяса. Горничная пришла и убрала бардак, а я включил телевизор, стал ходить по комнате взад-вперед и спорить с передачей по поводу происходящего в стране. Ротими сидела на кровати, смеялась и хлопала в ладоши: наверно, думала, что я разыгрываю для нее спектакль. Час я переключал каналы, надеясь услышать от военного правительства какие-то новости о выборах, а затем раздраженно выключил телевизор.

Пока Дотун не потерял работу, приезжая в Лагос, я всякий раз останавливался у него дома в Сурулере. Сейчас, сидя в гостиничном номере и глядя, как Ротими отрывает руку своей кукле, я пожалел, что не могу поехать к нему и поспорить о текущей политической ситуации. Я знал, что он бы принялся оправдывать военное правительство, отказавшееся обнародовать результаты выборов; он принадлежал к числу идиотов, которые всем твердили, что военные — лучшее, что случилось с нашей страной. Мне его не хватало.

В Лагосе я думал о Дотуне постоянно. Мы вместе ходили в местный университет, а когда я учился на последнем курсе, снимали квартиру в городе. Тогда я впервые рассказал ему, что у меня никогда не было эрекции. Сперва он рассмеялся, потом понял, что я не шутил, почесал в затылке и велел не волноваться: мол, все будет нормально, я просто не встретил подходящую девушку. Дотун есть Дотун: пока мы ждали эту подходящую девушку, он приводил домой девчонок десятками днем, а по вечерам тащил меня в квартал красных фонарей на Аллен-авеню. Когда в последнем семестре я начал лечиться от импотенции в частной клинике в Икедже, Дотун приносил мне травы и чудо-снадобья. От них меня рвало и слабило, но член не становился тверже. Дотун показал мне все порнографические фильмы, которые можно было достать в Нигерии. Я посмотрел их все. Ничего не помогало.

Вспомнив о брате, я подумал, не позвонить ли его жене Аджоке и попроситься навестить племянников, пока я в городе. Я не собирался отвечать на письма Дотуна, но рядом с Ротими, которая щипала меня за нос и смеялась, когда я вскрикивал от боли, не мог отрицать, что обязан ему, несмотря на их с Йеджиде роман.

Но я не позвонил Аджоке; я позвонил в Баучи, и горничная ответила, что Ийя Болу и моя жена уже легли спать.

Во вторник утром я купил газету и стал искать новости об оглашении результатов выборов. Хотя страницы пестрили безумными слухами, теориями и гневными заметками, никакой конкретной информации я не нашел. Федеральное военное правительство так и не выступило с официальным сообщением. Становилось ясно, что незаконное судебное постановление, препятствующее обнародованию результатов выборов, служит целям военных. Верховные суды в Ибадане и Лагосе уже вынесли решение, опровергающее этот запрет, и приказали Национальному избирательному комитету огласить результаты. Я не верил, что этот странный спектакль разыгрывается для того, чтобы военные остались у власти; мне почему-то казалось, что они просто пытались оттянуть день передачи власти на несколько месяцев, потому и не оглашали результаты.

Помню, как, сворачивая газету, я думал, что ситуация разрешится в течение нескольких недель. Мне казалось, военные понимали, что утратили популярность, и до конца года должны были уйти в свои бараки. Если бы в то утро мне сказали, что военная диктатура в Нигерии продлится еще шесть лет, я бы рассмеялся.

После завтрака я снова позвонил в Баучи и поговорил с Ийей Болу. Та повысила голос, сказав, что Йеджиде в ванной, и я решил, что жена с ней рядом, просто не хочет со мной разговаривать. Я, напротив, очень хотел с ней поговорить и думал, раз она уехала, она тоже этого захочет, что ей будет хотя бы интересно узнать, как дела у Ротими. Я планировал вскользь упомянуть, зачем на самом деле приехал в Лагос. Я был готов обсудить с ней свое состояние и решил, что это будет проще сделать, не глядя ей в глаза; тогда она не смогла бы выйти из комнаты. В худшем случае бросила бы трубку. Я сказал Ийе Болу, что перезвоню вечером, чувствуя, что готов признаться Йеджиде во всем, даже рассказать, как ходил к знахарю.

В один из худших периодов своей жизни — я до сих пор считаю его одним из худших — я поехал в Илара-Мокин к Бабе Суке. Это случилось, когда Йеджиде заявляла всему миру, что беременна, хотя все анализы и исследования указывали на обратное.

Я-то думал, что все знахари должны быть стариками, но Баба Суке оказался молодым парнем; ему не было еще и тридцати. Он велел мне выпить черную вязкую жижу и взял за нее пять найр.

На обратном пути в Илешу у меня над пахом что-то забурлило. Я припарковался на обочине и прислушался к своему животу: неужели это тихое урчание и спазмы означали, что жижа подействовала?

Все случилось внезапно. Пока вонь не разнеслась по машине, я и не поверил, что это произошло. Я не излечился — меня просто пронесло, да так, как никогда раньше не проносило. Я сидел и ошеломленно смотрел перед собой; водянистая жижа пропитывала джинсы, а мимо летели автомобили. В следующем месяце я поехал в Лагос встретиться с Дотуном и ничего не рассказал о Бабе Суке, а стал умолять приехать в Илешу и помочь Йеджиде забеременеть.

Вечером я снова позвонил в Баучи, но горничная сказала, что Ийя Болу и Йеджиде ушли. Даже когда я перезвонил и Ийя Болу опять сказала, что Йеджиде в ванной, я продолжил уговаривать себя, что раз она не ушла от меня после того разговора, это что-то да значит. Хотя она по-прежнему со мной не общалась и часто выходила из комнаты, когда я пытался с ней заговорить, я радовался, что она по-прежнему живет в нашем доме. Она раскрыла мою тайну, но мы все еще жили под одной крышей. Это что-то да значило. По возвращении в Илешу я планировал усадить ее и спросить, можем ли мы начать сначала.

В среду утром я услышал, что президентские выборы аннулировали. Кажется, до этого я слышал слово «аннулировать» лишь в связи с аннуляцией брака. Я определенно никогда не слышал, чтобы это слово произносил официант в гостинице. К вечеру об этом передали в новостях, и на улице собралась небольшая толпа. Устроили протест без транспарантов, жгли шины. На проезжей части стоял мужчина, раскинув руки, как крылья; кто-то строил баррикады, вытаскивая на дорогу большие ветки и куски металлолома и рассыпая гвозди и битые бутылки.

Я отвернулся от окна и посмотрел на дочь.

— Невозможно, — сказал я, — это просто невозможно! Они это несерьезно. Кем себя возомнили эти военные?

Она повторила слово «невозможно» и подбросила вверх погремушку.

Вечером я заявил, что подожду, пока Йеджиде выйдет из ванной, где она, похоже, поселилась с тех пор, как приехала в Баучи.

— Что? — сказала она, взяв трубку.

— У тебя все в порядке? В Лагосе протесты из-за аннуляции. У вас все спокойно?

— Да.

— Просто хотел убедиться, что ты в порядке. В Икедже сегодня строили баррикады, думаю, завтра протестующие вернутся. Вряд ли получится завтра попасть к урологу.

Я постукивал по телефонному диску, надеясь, что она обратила внимание на мое упоминание уролога. Я ждал, что она как-то отметит это: вздохнет, начнет расспрашивать или фыркнет. Меня бы устроила любая реакция.

— Ты слушаешь? — спросил я, не дождавшись ответа.

— Что-то еще? — спросила она.

— У Ротими все хорошо. Только что уснула.

— Спокойной ночи.

Утром я проснулся чуть раньше восьми и с удивлением обнаружил, что Ротими все еще крепко спит. Со дня приезда в Лагос она всегда будила меня, целовала в подбородок и постукивала по щекам. На улице собралась толпа; люди выкрикивали лозунги и размахивали транспарантами. К полудню там собралось, наверно, несколько тысяч человек; подожгли шины, воздух пропитался гарью. Ехать в больницу было бессмысленно.

За обедом Ротими не стала есть бобы, и я заказал рис. Но она и от риса отказалась. Сползла с моих колен и легла на пол. Я встал рядом с ней на колени и пообещал мороженого, если она поест. Но она не попыталась даже сесть, не улыбнулась и не стала спорить. Она закрыла глаза и положила сверху левую руку. Я потрогал ее лоб — он был теплым, кажется, у нее поднималась температура. Я поднял ее и уложил на кровать. Я взял с собой сироп парацетамола и другие лекарства, но, когда выпустил ее, она задрожала, и я решил, что лучше немедленно ехать в больницу.

Я подошел к окну и посмотрел на улицу. Пропустит ли меня толпа, если я объясню, что дочь больна? Тогда-то я и увидел солдат. Я все еще стоял у окна, когда раздался первый выстрел. Я упал на пол, забрался под кровать и утянул дочь за собой. Ротими зажмурилась и закричала. Сначала я решил, что ее напугали выстрелы, но потом коснулся ее лба — тот раскалился как печь.