Утром в понедельник ко мне в кабинет зашла Линда, моя секретарша, и протянула мне письмо. Обычно я прочитывал почту по утрам после газетных заголовков и до ежедневного брифинга с главой операционного отдела.

— Его только что принесли, сэр, — сказала Линда, не успел я спросить, почему она не положила письмо в папку с почтой, которая каждое утро ждала меня на столе.

Я взглянул на конверт и тут же узнал наклонный почерк. На конверте было несколько марок с изображением крысы с длинным хвостом и ценой: сорок пять австралийских центов. Я разорвал конверт, достал листок бумаги и разгладил его на столе.

Брат мой,

Как твои дела? Как ты, наверно, догадался по маркам, я сейчас в Австралии. Приехал на прошлой неделе. Пожалуйста, скажи муми, что со мной все в порядке.

Во-первых, хочу поблагодарить тебя за все, что ты сделал для меня, когда я остался без работы. Возможности поблагодарить тебя накануне отъезда у меня не было. Знай, я очень ценю, что ты помогал мне искать работу и снова встать на ноги. Ты дал мне крышу над головой, когда я потерял все, что имел.

Я хочу, чтобы мы забыли обо всем, что случилось до моего отъезда из Нигерии. Мы не можем из-за этого ссориться. Мы братья, у нас одна кровь. Женщина может с тобой развестись, а с семьей не разведешься. Я по-прежнему удивлен, что ты даже не пустил меня на порог, когда я приходил к тебе в офис. Я могу простить тебя за то, что случилось у тебя дома, я понимаю, что ты разозлился и побил меня. Я могу забыть об этом; мы оба можем оставить все позади и жить дальше. Но, судя по твоему поведению, ты хочешь враждовать из-за этого дела. Брат мой, давай начистоту. Ты не можешь враждовать со мной. Нельзя враждовать с семьей.

Вы с Йеджиде еще вместе? Если она ушла, мне очень жаль, я ведь знаю, что ты ее любил. По крайней мере, мне так казалось. Не обвиняй меня в ее уходе. В твоем браке изначально были проблемы. Она очень понимающая женщина. Уверен, она бы выслушала тебя и поняла. Я не нарочно выболтал секрет, поверь. Думал, ты ей все рассказал и между нами нет недомолвок. Ты же обещал рассказать.

С ней так легко говорить. И любить ее легко.

В общем, главное, что я хочу сказать, — нам надо простить друг друга и жить дальше. Что до меня, я тебя уже простил.

Надеюсь скоро получить от тебя весточку.

Сначала я хотел пропустить письмо через шредер, но потом просто разорвал его на мелкие кусочки. Сказал ли он Йеджиде, что уезжает из страны? Может, она и дала ему денег на билет? У Дотуна, которого я знал, не было денег на такие перемещения. Мне было невдомек, как он сумел куда-то улететь без моей помощи.

Его письмо выбило меня из колеи, но ответило на единственный вопрос, который я хотел ему задать после того, как застал их с женой. Я понял, что Дотун по глупости проболтался Йеджиде. Я много думал о том, что именно ей известно, и почти не сомневался, что Дотун раскрыл ей все мои тайны. Ее дерзкая манера, переезд в отдельную комнату, то, как она посмотрела на меня, когда я их застал, — каждая деталь свидетельствовала о том, что ей все известно. Но я до конца надеялся, что Дотун держал рот на замке. Считал, что после всего, что мы пережили, Йеджиде имеет право злиться, и убеждал себя, что именно этим объясняется ее молчание и непреходящее презрение во взгляде.

До того как я получил письмо от Дотуна, я сумел убедить себя, что если бы она все знала, то непременно сообщила бы мне об этом и дала возможность объясниться. Мне нечего было сказать в свою защиту; я, скорее всего, начал бы плести очередную ложь. Но до этого письма я продолжал надеяться и ни на миг не терял надежды, что все изменится и ложь больше не будет иметь значения. Я по-прежнему ходил к специалисту из больницы Университета Лагоса, и тот был настроен оптимистично. Я цеплялся за каждый его осторожный комментарий и внушал себе, что со дня на день все будет в порядке, что врачи из университетской больницы сотворят чудо. Найдется нужная смесь лекарств, и я вылечусь. Надежда всегда была моим наркотиком, я никак не мог с нее соскочить. Даже когда все стало совсем плохо, я продолжал верить, что поражение — не что иное, как признак скорой победы.

В недели, последовавшие за письмом Дотуна, наш дом будто уменьшился. Он казался крошечным; не натыкаться на Йеджиде было попросту невозможно. Впервые с тех пор, как она переехала в другую комнату, я обрадовался, что сплю один в кровати. Я перестал есть еду, которую она мне оставляла, так как у меня возникло подозрение, что она решила меня отравить и таким образом наказать, не вступая со мной в прямой конфликт.

Мне было слишком стыдно провоцировать разговор, мысль о котором приводила меня в ужас. Я боялся думать о нем с тех пор, как впервые ее увидел и решил, что ничто не помешает мне прожить с ней остаток дней. Я передвигался по дому на цыпочках, уходил на работу рано и поздно возвращался; по выходным запирался в комнате и обдумывал каждый поступок, размышлял, как можно было поступить иначе, был ли у меня выбор и можно ли было что-то сделать по-другому. Я не успел толком оправиться от первого письма Дотуна, как пришло второе.

Брат мой,

Как твои дела? Как муми? Есть новости от Аринолы и ее мужа?

Я устроился на работу. Зарабатываю деньги. Небольшие, но прожить можно.

Я знаю, что ты получил мое предыдущее письмо. Почему не отвечаешь? Как заставить тебя ответить?

Брат мой, позволь объяснить все со своей точки зрения. В первый раз я занялся сексом с твоей женой, чтобы спасти твой брак. Кстати, ты, святоша, даже не сказал мне «спасибо». Я даже зажмурился, когда она раздевалась. В первый раз я решил поцеловать ее не потому, что хотел, а потому, что мне казалось, что это правильно. Так это было меньше похоже на изнасилование. Мы занимались целомудренным сексом, какой показывают в кино, укрывшись простыней, будто боялись, что кто-то подсматривает за нами со стороны. Я правда думал, что ты все ей рассказал, как обещал. Я затронул этот вопрос, потому что тебя не было в городе, а ей только что сообщили, что у Сесана серповидноклеточная анемия. Я решил, что ей нужно с кем-то поговорить. Хотел ли я ей обладать? Не стану лгать тебе и Создателю: да. Но я рассказал ей обо всем не для того, чтобы предать тебя. Я думал, она и так все знала. Брат мой, что еще я могу сказать?

Аджоке нашла нового мужа. Генерал-майора. Его зовут Гаруба; будет четвертой женой. Это ж какой дурой надо быть, чтобы выйти за военного, когда они вот-вот лишатся власти? Говорит, пришлет мне детей на каникулы. Видимо, генерал оплатит расходы.

НАПИШИ МНЕ. Буду ждать твоего письма.

P. S. Когда напишешь, расскажи о президентских выборах. Иначе как я узнаю, что на самом деле происходит в Нигерии. Я хочу знать, что происходит.

Пропуская второе письмо через шредер, я уже не испытывал гнева. Стыд не оставил места другим чувствам, даже надежде. Я больше не злился на брата; понял, что ярость была напускной. С ее помощью я прикрывался от стыда. Испытывать гнев проще, чем стыд.

Ротими спасла меня от отчаяния и помогла вновь обрести надежду. Однажды я вернулся с работы уже поздно — или рано; как посмотреть — было почти два часа ночи. Зашел в спальню и обнаружил там Ротими; она спала в своей кроватке. Сначала я решил, что Йеджиде вернулась в нашу спальню; постучал в ванную и, не дождавшись ответа, медленно открыл дверь, но ее там не оказалось.

Я вышел в коридор, приоткрыл дверь в новую комнату Йеджиде и с некоторым облегчением обнаружил, что она там, спит в своей постели. Я вернулся в спальню и задумался, что именно хотела сказать мне Йеджиде, поставив кроватку Ротими обратно в нашу комнату. Но у меня не осталось сил на размышления. Я разделся до трусов, лег в кровать и уснул.

В пять утра меня разбудила Ротими. Я не стал вставать; я привык к плачу ребенка и ждал, что он прекратится без моего вмешательства, как было всегда. Но плач не прекращался и становился все громче и настойчивее. Вскоре стало трудно поверить, что такое маленькое существо может издавать такие громкие звуки. Я встал и задумался, что делать после того, как я возьму ее на руки. Первым побуждением было отнести ее к Йеджиде, но оказалось, в этом не было необходимости: у меня на руках Ротими сразу затихла.

Она перестала плакать, но была напряжена, дышала ртом, била кулачками по воздуху и часто моргала. Потом она успокоилась, закрыла рот и привалилась головой к моей груди. Я решил положить ее в кроватку. Но как только выпустил из рук, она опять закричала. Я снова взял ее на руки, и она замолкла. Стоило положить ее на кровать, сесть или лечь на спину, уложив ее на грудь, как она поднимала вой; лишь через некоторое время я понял, что ей нужно: она хотела, чтобы я держал ее на руках и ходил. Она уснула лишь через час. До этого она ничего особо не делала, лишь зевала, прижавшись к моей груди, и смотрела на меня. Я не выпустил ее, даже когда она уснула; ее вес и теплое дыхание на моей груди действовали успокаивающе. Меня давно никто не обнимал. Я прислонился к стене и прижимал ее к груди, пока около семи не пришла Йеджиде. Она молча забрала у меня дочь и вышла из спальни.

В тот день я вернулся с работы около девяти вечера — а обычно приходил не раньше полуночи с тех пор, как получил письмо Дотуна. Йеджиде сидела с Ротими в нашей спальне. Когда я вошел, она встала и вручила мне Ротими.

— Если начнет плакать до одиннадцати, дай ей воды. — Она указала на прикроватный столик, где стояли две вакуумные фляжки и несколько бутылочек с сосками. — Или кашку, она любит кашку с молоком. На полу в пакете подгузники.

Я поставил портфель и взял Ротими на руки. Я удивился, что ее мать со мной разговаривает.

— Не заходи ко мне и не беспокой. Я хочу поспать. Заберу ее утром, — сказала Йеджиде и вышла.

С того дня я стал приходить домой с радостью. Йеджиде не объясняла, почему все больше и больше детских вещей перекочевывает из ее комнаты в нашу старую спальню. Как только я приходил, она отдавала мне Ротими.

По утрам Ротими всегда просыпалась в пять. Пунктуальная как часы, она поднимала плач. Я вставал и около часа качал ее на руках, прислонившись к стене. Каждый день я подолгу всматривался в ее личико, заглядывал в глаза и чувствовал что-то вроде веры. Даже тогда я знал, что эта девочка выживет, что она останется со мной. Она не была игривым ребенком, всегда сурово выпячивала подбородок, с самого детства. Редко болтала сама с собой. Поначалу мы проводили утренние часы в тишине; если я не садился и не пытался уложить ее в кроватку, она молчала. А потом однажды взглянула на меня, подперла подбородок кулачком, будто раздумывая, что сказать, и произнесла: «Баба». Она сказала «Баба» еще дважды, а потом уснула, будто знала, что я хочу снова услышать это слово. И всякий раз, когда она называла меня Бабой, я чувствовал искупление. Одно лишь это слово облегчило сокрушительный вес писем Дотуна и всех моих ошибок.

Она будто преподнесла мне дар, почти божественный, потому что момент был выбран идеально. Она назвала меня папой. Да, она была ребенком, не ведавшим, как устроен мир, но все же назвала меня папой. Мне захотелось подарить ей что-то взамен, наладить связь, которая продлится до самой нашей смерти. Я стал шепотом рассказывать ей сказки — те, что когда-то рассказывала муми нам с Дотуном и Аринолой.

У меня не было любимых сказок, но одну я рассказывал особенно часто. На каждую сказку у муми была поговорка. Эта сказка всегда начиналась с поговорки «Оломо ло л’айе» — «Рука, качающая колыбель, правит миром».

В стародавние времена, когда звери ходили на двух ногах, а у людей на коленях были глаза, у Иджапы-черепахи была жена по имени Ийяннибо.

Они любили друг друга и жили счастливо. У них не было никого, кроме друг друга: они не смогли завести даже одного ребенка. Много лет они просили Олодумаре[39] послать им детей, но безуспешно. Каждый день Ийяннибо плакала. Куда бы она ни пошла, люди над ней насмехались, показывали пальцем и смеялись ей в спину на рынке.

Больше всего на свете Ийяннибо хотела иметь ребенка; даже больше самой жизни. Однажды Иджапе надоело, что жена все время плачет, и он отправился в далекий край, где жил могущественный Бабалаво[40]. Ему пришлось пересечь семь гор и семь рек, чтобы добраться до этого края. Дорога была долгая, но Иджапа не роптал. Этот Бабалаво был самым могущественным колдуном в мире. Иджапа не сомневался, что, если его проблему можно решить, Бабалаво поможет это сделать.

Иджапа пришел к Бабалаво и стал молить его о помощи. Бабалаво приготовил угощение. Он положил его в тыкву-горлянку и попросил Иджапу отнести угощение жене. Бабалаво заверил Иджапу, что, как только его жена съест это блюдо, она забеременеет, но предупредил, чтобы тот не пробовал его сам и не открывал сосуд, пока не доберется до дома. Иджапа поблагодарил Бабалаво и ушел.

По пути домой ему снова пришлось пересечь семь гор и семь рек. От угощения исходил очень приятный запах, солнце палило, а Иджапа устал. Спустившись с третьей горы, он сел на берегу третьей реки отдохнуть и выпить воды. Еды у него не было, вокруг не росли плодовые деревья, даже трава не росла. Иджапа очень проголодался.

Он решил взглянуть на угощение одним глазком. Он не собирался его есть; хотел просто взглянуть. Открыл сосуд из тыквы-горлянки и увидел асаро — густую кашу из батата с толченым ямсом и пальмовым маслом, а еще рыбу, мясо, овощи и раков.

Искушение было велико. Живот черепахи громко урчал. Но он подумал о пустых руках жены и закрыл сосуд. Он пошел дальше. Солнце разгорелось еще сильнее, он проголодался пуще прежнего и совсем выбился из сил. Спустившись с пятой горы, он сел отдохнуть на берегу пятой реки.

Иджапа подумал: вот бы дотронуться до угощения пальчиком и почувствовать вязкость пальмового масла. Тогда я пойму, использовал ли Бабалаво хорошее масло. Не хочу, чтобы от его угощения у Ийяннибо разболелся живот.

Иджапа дотронулся до асаро одним пальчиком, чтобы определить качество пальмового масла. Растер масло между кончиками пальцев. Хорошее масло, подумал он, но вдруг оно невкусное? Он зачерпнул немного асаро и попробовал. Живот тут же зарокотал, как гром, и не успел Иджапа оглянуться, как умял все содержимое горлянки. Попробовав один кусочек, он уже не смог остановиться и удержаться. Поев, он причмокнул губами, вымыл руки в ручье…

И тут же уснул.

Он проснулся через три дня, но тогда еще этого не знал. Ему показалось, что прошел всего час. Он решил снова пойти к Бабалаво и соврать, что тыква упала, разбилась, а асаро пролилось. Добрый Бабалаво приготовит новое угощение, подумал он.

Иджапа попытался встать и понял, что это не так-то просто. Опустив голову, он посмотрел на свой живот и увидел, что тот раздулся, как у беременной женщины на девятом месяце.

Сломя голову он побежал через пять гор и пять рек и, очутившись у дома Бабалаво, пропел:

Ротими всегда засыпала, не дождавшись конца песенки, и на этом моя сказка заканчивалась. В отличие от муми, я никогда не начинал ее с поговорки. Раньше я ей верил и, как черепаха и его жена, считал, что в этом мире без потомства обойтись нельзя. Мне казалось, что, если у меня будут дети, которые станут называть меня Бабой, это изменит весь мой мир, очистит меня и даже сотрет воспоминание о том, как я столкнул Фуми с лестницы. Но хотя я много раз рассказывал Ротими эту историю, я уже не верил, что рука, качающая колыбель, правит миром.