Когда свекор пригласил нас с Акином на семейный совет, я сразу поняла, что это муми заставила его созвать так называемое экстренное собрание. Я догадалась об этом еще до того, как мы приехали в Айесо. Мы зашли в гостиную и сели рядом на коричневый диван. Я держала перед собой Ротими как щит. На диване было тесно, и впервые с тех пор, как Акин застал нас с Дотуном, мы оказались рядом, так близко, что я слышала его дыхание. Дотун уже пришел и сидел возле отца. Я не видела его со дня выписки.

Первой заговорила муми:

— Мои сыновья должны объяснить, почему подрались и почему их разногласия нельзя было решить на семейном совете. Объясните, почему вы опозорили нашу семью и теперь весь рынок о нас судачит.

— Нет уж, говори за себя. Они опозорили тебя, Амопе. Все знают, что моя репутация в Илеше чиста, — ответил отец Акина.

— Да что ты говоришь, Баба! Значит, они мои сыновья, а не твои? Никчемный человек, ну конечно, они мои, ведь ты не потратил на них ни кобо[38]! Я платила за школу, я покупала форму, а когда они окончили университет, ты просто пришел на фотосессию! Значит, как фотографироваться — они твои сыновья, а чуть что — опять мои?

— А разве они не твои сыновья? Ты их украла из роддома? — Отец Акина погрозил муми пальцем. — Ха! Ты это хочешь сказать? Ты украла их из больницы, аби? — Он рассмеялся над своей шуткой.

Муми зашипела:

— Конечно, не твои сыновья. Это из-за детей апельсинового дерева меня закидали камнями и палками. Глупые дети, объяснитесь! Что в рот воды набрали? — Она гневно взглянула на Акина, потом на меня и принялась размахивать искалеченными артритом пальцами, как гигантскими клешнями.

Дотун откашлялся. Его левая рука по-прежнему висела на перевязи, голова была забинтована, а половина лица покрыта крошечными швами.

— Мы поссорились из-за денег, — сказал Дотун.

Я почувствовала, как сидевший рядом Акин расслабился, и приняла это за знак облегчения. Надо было слушать историю, придуманную Дотуном, слушать и запоминать во всех подробностях, чтобы пересказать ее родственникам, которые наверняка будут расспрашивать меня со встревоженными лицами, чтобы потом сплетничать на семейных обедах за толченым ямсом. Но к тому моменту мне было уже плевать, что подумают родственники Акина. Я уже отпустила их, хотя сама того не осознавала. Я укачивала Ротими и теребила ее цепочку, нащупывая твердые края крестика под распашонкой. Когда заговорил Акин, я прислушалась и поразилась, с какой легкостью он заполнил все пробелы в истории брата. Они будто репетировали эту ложь много раз.

— Деньги принадлежали не мне. Я взял кредит в банке. После всего, что я для него сделал, после всех моих жертв как мог Дотун их проиграть? — Акин хлопнул себя по колену.

— Брат мой, я не проигрывал деньги. Я вложил их в неудачный бизнес. Я рассчитывал заработать и отдать долг, но все пошло не так. — Дотун говорил, не глядя в нашу сторону; он склонил голову и рассматривал узор из крестиков на синем линолеуме.

— Никакой это был не бизнес; будь ты умнее, сразу бы догадался, что имеешь дело с мошенниками. Если бы схемы по удвоению дохода реально существовали, мы все были бы миллионерами!

— Деньги — это ерунда, — сказал отец Акина и похлопал Дотуна по плечу.

Акин и Дотун продолжали плести свою ложь, пока та не стала крепкой, как канат.

— Не позволяйте деньгам встать между вами. В ваших жилах течет одна кровь. Какой пример вы подадите детям, если позволите деньгам вас поссорить? — спросил свекор, когда Акин с Дотуном замолчали.

Муми фыркнула и покачала головой, но свекор не обратил на нее внимания и продолжал:

— Вы должны помириться и попросить друг у друга прощения. — Старик наклонился вперед и сделал примирительный жест. — Единство — в семье должно быть единство. Вы разве забыли? Прутик бесполезен, но, если связать много прутиков, что получается?

— Метла, которая подметает дом и наводит чистоту, — сказал Акин.

— Понимаете, о чем я? — обратился к братьям свекор.

Дотун коснулся щеки, покрытой швами.

— Прости, брат мой, не сердись на меня. Я верну деньги, обещаю.

Акин кашлянул.

— Бес меня попутал, Дотун. Не знаю, откуда взялась эта злость.

— Теперь все в прошлом. — Свекор повернулся к муми: — Ийя Акин, теперь ты успокоилась? Я же говорил, Йеджиде тут ни при чем. Она не может встать между ними. Как тебе только в голову такое пришло?

— Я знаю лишь одно, — муми встала и подошла к нам с Акином, — все, что делается под покровом тьмы, на следующий день будут обсуждать на рынке.

Я посмотрела на Ротими и увидела, что та достала крестик из-под распашонки и сунула его в рот. Я аккуратно его вытащила, стараясь не оцарапать ей десны.

Муми наклонилась ко мне:

— Правду не скроешь. Как солнце не закроешь руками, так и правду никогда не скроешь.

Приходя в салон, я первым делом отдавала Ротими Ийе Болу. Если Ротими плакала, Ийя Болу привязывала ее к спине; когда Ротими начала ползать — ходила за ней по коридору. Ийя Болу первой заметила, что у нее прорезался зубик, и больше всех радовалась, когда Ротими впервые встала, ухватившись за ножку табурета.

— Почему ты так себя ведешь? — спросила она однажды, подхватив плачущую Ротими.

— Как? — Я сполоснула бигуди и положила их в дуршлаг.

— Ты даже не взглянула на нее, когда я сказала, что она научилась вставать. Как будто это тебя не касается. — Она похлопала Ротими по спинке и принялась укачивать.

Я протянула ей бутылочку, куда утром сцедила грудное молоко.

— Может, она проголодалась?

— Женщина! Сколько раз я говорила, что эта девочка уже выросла из грудного молока. Почему ты ведешь себя так, будто ничего не слышишь? Прости, Ротими, о джаре, потерпи немножко, выпей это молоко, не обращай внимания на свою мать, просто потерпи еще разок.

Ротими присосалась к бутылочке, и я порадовалась, что она затихла. Солнце клонилось к закату, а у меня после целого дня на ногах разболелись колени и лодыжки. Я взяла сумочку и отсчитала несколько монет для двух девушек, которые помогали убираться после закрытия. Те закинули сумки на плечи и ушли, а я села под сушильным колпаком и опустила его на голову. Йия Болу по-прежнему что-то мне говорила, но из-под колпака ее голос доносился словно издалека, из другой комнаты, а может, и из другого мира. Пока я сидела под колпаком, ее слова не имели значения; я могла не обдумывать их и никак на них не реагировать. Я закрыла глаза, усиливая ощущение, что я далеко и совсем одна.

— Ты собираешься начать давать ей свежую рыбу и пюре? Или хотя бы смесь пополам с молоком?

— Я занята, — буркнула я, положила ногу на ногу и принялась массировать колено.

— Ийя Ротими, побойся Бога! Так занята, что не можешь купить ребенку смесь? Если тебя что-то беспокоит, давай обсудим. Сними груз с души, и станет легче заботиться о дочери.

— Она допила? Надо успеть домой до темноты.

— Иди и забери у нее бутылку. Ты меня даже не слушаешь. — Она повернулась к Ротими: — Не волнуйся, Ротими. Я сама куплю тебе смесь. Не обращай внимания на свою маму, скоро она придет в себя, точно говорю.

Я зевнула.

На следующий день в салон зашел Дотун. Я заплетала косички девочке и попросила его сесть и подождать, так как никогда не доверяла стажеркам детские волосы. У детей слишком нежная кожа головы, ее нельзя отдавать в неопытные руки. Закончив плести косички, я не спеша промазала проборы маслом, и лишь когда девочка вприпрыжку выбежала из салона, подсела к Дотуну.

— Хочешь пить? Колу? Фанту?

— Нет, — со вздохом ответил он. — Я пришел попрощаться. Завтра мой последний день в Илеше. Я еду в Лагос.

— О. Ясно. Нашел работу?

— Можно и так сказать.

Я не стала просить его уточнить, потому что мне было все равно. После того как Акин напал на Дотуна, меня интересовало лишь одно — чтобы он выжил. Я не понимала, зачем он пришел прощаться.

— Я буду по тебе скучать, — сказал он.

Тогда я посмотрела на него — по-настоящему внимательно. Бинты сняли, и на голове у него блестел большой шрам, скрепленный глянцевитыми швами. Этот шрам никогда не зарастет волосами. Дотун, кажется, еще похудел, а на губах играла оптимистичная улыбка. Может, он рассчитывал услышать, что я тоже буду по нему скучать?

— Хорошей дороги. Передай привет жене и детям, — проговорила я.

Он отвел взгляд и коснулся шрама на голове.

— Утром я ходил в офис Акина. Он велел секретарше меня прогнать.

— Брата Акина, — уточнила я. — Ты не имеешь права называть его по имени. Он не твой приятель.

— Погоди, Йеджиде. Ты что, злишься на меня? — Он ткнул себя пальцем в грудь. — На меня?

— Не повышай голос.

Он покачал головой:

— Знаешь, Йеджиде, ведь я не виноват. Это он все придумал.

— Дотун, вы с братом сговорились против меня.

— Послушай, Йеджиде, я думал, ты в курсе! — Он положил руку мне на колено. — Он обещал все тебе рассказать.

— Ступай, Дотун. Я на работе, мне не до этих разговоров.

— Я буду по тебе скучать. — В этот раз он произнес эти слова шепотом, словно пытаясь заменить ими другие, которые произнести не мог.

Я сбросила его руку и встала.

— Хорошо тебе добраться.

Я направилась к пожилой женщине, которая зашла в салон, но так и не присела.

— Здравствуйте, ма. Вас никто не пригласил?

— Пригласили, дорогая. Но я сказала, что подожду тебя. Не хочу, чтобы мне выдрали оставшиеся волосы, их и так мало.

Я улыбнулась и проводила ее в кресло. Краем глаза увидела Дотуна; тот задержался у выхода и подошел поздороваться с Ийей Болу и Ротими. Пожилая женщина размотала шарф, а я задумалась, что хотел сказать Дотун своими словами. Неужели действительно будет скучать? Волос у женщины осталось не так уж мало, скорее наоборот; они были длинные, густые, с белыми прядями на лбу и висках. Запустив пальцы ей в волосы, я ее вспомнила. Бывшая директор школы; она приходила раз в месяц и всегда настаивала, чтобы ей заплетали косы с маслом ши, которое приносила с собой в пластиковом контейнере.

Подошла Ийя Болу.

— А я тебе рассказывала про свадьбу племянницы?

— Нет, — ответила я, расчесывая волосы бывшей директрисы.

— Свадьбу назначили на следующий год; это старшая дочь брата. А еще недавно пешком под стол ходила! Ну надо же! — Я видела ее отражение в зеркале. Она держала на руках Ротими и улыбалась ей. — Скоро и на свадьбе Ротими будем танцевать, а?

Кажется, она говорила то же самое про свадьбу Оламиды и Сесана, но я отказывалась заглядывать так далеко. Надежда стала роскошью, которую я больше не могла себе позволить.

— Вот так всегда, дети быстро растут, — сказала бывшая директриса. — Моя младшая вышла замуж в прошлом году. До сих пор помню, как узнала, что беременна. А теперь и она станет матерью.

— Поздравляю, мадам, — ответила я и взяла деревянный гребешок.

— Спасибо.

— И когда свадьба? — спросила я Ийю Болу.

— Наверно, в июне, точную дату еще не назначили.

— Надеюсь, выборы не повлияют на подготовку, — заметила клиентка и наклонила голову, чтобы я разделила волосы на проборы.

— Потому и не назначают точную дату. Брат хочет сначала узнать день выборов.

Я фыркнула:

— Думаете, будут выборы? Бабангида уже столько раз их откладывал.

— Переходный период, — сказала клиентка. — Мы живем в переходный период. Это процесс. Ничего не делается сразу. Цинизм ни к чему. Да, в чем-то он потерпел неудачу, но это можно понять.

— Мне кажется, он топчется на месте. И эта история с выборами — очередной обман. Военные просто водят нас за нос.

— В этот раз он точно уйдет в отставку, попомните мое слово. По крайней мере, теперь у нас гражданские губернаторы, а в декабре приступит к работе новое законодательное собрание. Это постепенный переход, дорогая, шаг за шагом. Только так можно добиться длительных изменений.

Я отделила гребешком половину волос и принялась заплетать другую. Я не верила в постепенные переходы. Моя клиентка, видимо, интересовалась политикой. Оперировала датами и статистикой как человек, читающий газеты целыми днями. Она объясняла, почему федеральное военное правительство имело полное право создать и финансировать две политические партии, существовавшие в нашей стране. Правительство само написало конституцию обеих партий и придумало им гербы, но у нее и этому нашлось оправдание.

— Слушайте, — сказала она, — ситуация не идеальная, но после перехода к демократии все будет иначе. Сначала в стране должна наступить полная демократия. А остальные процессы подтянутся.

Я не стала спорить; мне было все равно. Что бы ни случилось, 1993 год кончится, и тогда мы узнаем, сдержит ли правительство свое обещание. Голосовать я не планировала.

— К концу года нам скажут день выборов, и тогда мой брат назначит дату. А ты, Ийя Ротими, езжай со мной в Баучи, — сказала Ийя Болу. — На какой бы день ни назначили свадьбу, ты должна поехать со мной.

— В Баучи, ке? Там живет твой брат? Далековато.

— Потому и говорю заранее. Начинай готовиться.

— Я подумаю, — ответила я. — Пока не соглашаюсь, Ийя Болу. Но буду иметь в виду.

— Если поедешь со мной, в Баучи можно купить золото и продать здесь. Помнишь, моя клиентка спрашивала, продаешь ли ты украшения? Ага, смотри, как оживилась, аби? Так и знала, что ты заинтересуешься. Стоит заговорить о бизнесе, и у тебя ушки на макушке. Моя невестка занимается ювелиркой. Покажет тебе все места, где можно делать закупки. Как знать, может, золото из Баучи будет пользоваться здесь спросом.

— Интересно, — ответила я, втирая в голову клиентки масло ши.