Я приезжаю в Илешу незадолго до полуночи. Мы с водителем ездим по отелям и мотелям, но в ту пятницу будто вся страна решила приехать в Илешу. Места находятся только в Айесо, где мне меньше всего хочется останавливаться: слишком близко к дому твоего отца. Но мне надо где-то переночевать, и я снимаю единственный свободный номер в гестхаусе «Бьютифул гейт». Умоляю портье разрешить Мусе переночевать на диване в комнате, которая раньше была общей гостиной, а теперь выполняет роль лобби.
Я устала, но уснуть не могу. Выхожу на балкон и вижу дом твоего отца: он прямо напротив, там, где асфальтированная дорога спускается в долину. Его хорошо видно, потому что, помимо пансиона, это единственный дом, где есть генератор и окна освещены. Возле дома припарковано несколько машин и повсюду полно людей. Хотя с балкона не видно задний двор, я вижу, как оттуда идет дым. Я должна быть там, следить за кипящим рагу, руководить нанятыми поварами, чтобы те успевали переворачивать жарящееся мясо, пока оно не сгорело. Рис с овощами надо начинать готовить в пять утра, ямс и рагу — в шесть, чтобы все успели поесть до ухода в церковь на погребальную службу. Это задача жены; я выполняла ее много раз, помнишь? Ты хотя бы замечал, как я старалась?
Зачем ты позвал меня на эти похороны? И как узнал, где я? Я-то думала, ты стер меня из жизни, как учитель стирает написанное с классной доски. А потом я получила приглашение по почте: напечатанные буквы просили меня приехать в дом Акинйеле Аджайи. Я смотрю на дом твоей семьи, который когда-то называла своим, и пытаюсь узнать хоть кого-то, хотя бы одного из тех, кого считала родственниками. Но дом слишком далеко. Я вижу людей, но не различаю их лица; любой из этих мужчин может оказаться тобой. На улице натянуты навесы: видимо, остались с поминок, состоявшихся сегодня вечером. Я не планировала являться на поминки и слушать, как вы с братьями поете псалмы, а в промежутках рассказываете о своем отце заготовленную ложь.
Представляю, какие бессмысленные речи ты сегодня произносил: все обычные банальности, которых ждут от старшего сына. Ты наверняка произносил их с выражением, некоторые гости даже прослезились, тебя слушая. Те, кто не знал твоего отца, должно быть, выплакали все глаза оттого, что мир лишился такого сокровища в нежном возрасте девяноста лет. Мать наверняка тобой гордилась. Как и всегда. Поскольку ты выступал первым, братьям и сестрам уже было не превзойти твое красноречие, даже если бы они готовились год. Я стою на балконе, пока свет в доме твоего отца не гаснет, а потом возвращаюсь в комнату и сразу засыпаю.
Просыпаюсь незадолго до шести. В комнате холодный пол; я успеваю замерзнуть, пока иду на балкон. В твоем доме будто никто и не ложился. Может, ты уехал из Имо и ночевал сегодня здесь? Сажусь на пластиковый стул и жду. Я никуда не спешу; мне не надо собираться, ведь я не пойду на службу.
Около семи приезжает исполнитель орики[36] с маленьким мегафоном. Он встает перед домом и начинает петь хвалу народу Илеши, к которому принадлежит твой отец. Я выучила эту орики незадолго до свадьбы. Меня учила твоя мать, а я с энтузиазмом запоминала строчки. Она велела разбудить тебя утром и, стоя на коленях, пропеть хвалу твоим предкам. Я же прижалась к тебе и прошептала хвалу на ухо, но ты не любил орики ни по утрам, ни в другое время, и только Сесан с удовольствием их слушал. Певец возносит хвалу семье твоей бабушки со стороны отца. У меня до сих пор сердце щемит от этих слов о людях, которые умерли задолго до нашего рождения.
Когда певец наконец начинает восхвалять твоего отца, на глаза наворачиваются слезы. О ком я плачу — о себе, о тебе, о твоем отце, о минувших годах? А может, просто исполнитель настолько хорош, что не плакать невозможно? Рядом с ним стоит женщина, воздев руки вверх. Я вижу, что она плачет и трясется; покрывало соскальзывает с плеч и падает ей под ноги. Она его не поднимает. Я вытираю слезы, касаясь щек замерзшими пальцами.
Когда выносят гроб твоего отца — с балкона он кажется белым, — раздается громкий плач. Он нарастает, когда носильщики водружают гроб на плечи. Люди стоят по двое-трое и держатся друг за друга, будто боятся, как бы от горя у них не подкосились колени. Я слышу женский голос, возносящийся над гомоном: «Мой отец, неужели тебя не стало? Неужели ты нас покинул? Ты уже не проснешься? Не попрощаешься? Отец! Отец!»
Носильщики идут к катафалку; впереди шагает одинокий трубач и играет «Встретимся ли мы с тобою?». Исполнитель орики продолжает распевать:
Ма дж’окун ма дж’еколо
Охун ти вон ба н дже л’орун ни о маа ба вон дже[37].
Небольшая толпа, собравшаяся перед твоим домом, расходится; люди рассаживаются по припаркованным автомобилям. Те медленно трогаются с места, выстраиваясь в конвой за катафалком. Первым идет пикап, из окна которого высовывается мужчина с видеокамерой на плече. За ним следует катафалк; сирена возвещает, что твой отец покидает квартал, где прожил большую часть сознательной жизни. Он уже не вернется: после службы его похоронят на церковном кладбище в Иджофи. За катафалком следует процессия из автомобилей: блестящие джипы и внедорожники, принадлежащие детям и близким родственникам. Я жду, пока последняя машина скроется за поворотом, и ухожу в комнату.
Я одеваюсь, а ты, наверно, в это время стоишь у свежевырытой отцовской могилы в окружении семьи и священнослужителей. Ты первым из детей бросишь ком земли на крышку гроба. Снова начнутся причитания, и, когда могильщики начнут засыпать могилу землей, даже мужчины пустят слезу. Супружеские пары, что не разговаривали друг с другом несколько недель, возьмутся за руки. Я была слишком потрясена и на похоронах не проронила ни слезинки, но в твоих глазах были слезы, хоть ты и не позволил им упасть. Я держала тебя за руку. Ты шмыгал носом и часто моргал.
Акин, кто будет держать тебя за руку сегодня, пока ты будешь беззвучно плакать?