Когда Дотун впервые переспал с моей женой, я стоял за дверью спальни и плакал. Это произошло в субботу. Фуми уехала к родственникам или куда-то еще, уже не помню. Я должен был пойти в спортклуб. Сначала я решил, что смогу играть в теннис или пить пиво, пока мой брат будет пытаться осеменить Йеджиде. Я все спланировал: к моему возвращению Дотун должен был уже уйти, Йеджиде — одеться, а я бы делал вид, что ничего не знаю.
Но на полпути в клуб я развернул машину и поехал домой. Надеялся, что найду их в гостиной, что они будут сидеть по противоположным углам комнаты и смотреть телевизор. Думал, что Йеджиде может и не оказаться настолько податливой, а Дотун — настолько неотразимым и у меня еще будет шанс сказать брату, что я передумал. Я начал сомневаться в своем плане. Мне было невыносимо представлять, как он касается моей жены.
В гостиной никого не оказалось.
Я мог бы развернуться и уйти, когда под дверью спальни стало ясно, что уже поздно останавливать то, что произошло по моей же воле. Я мог бы спуститься и выйти из дома, но я будто прирос к месту. Размякли кости, и мне казалось, я вот-вот упаду. Я обеими руками схватился за металлическую дверную ручку и прижался лбом к косяку. Слезы покатились по щекам, стоило лишь представить, что происходит за дверью.
Став взрослым мужчиной, я плакал несколько раз, и каждый — из-за Йеджиде. В первый раз — когда она сказала, что считает себя виноватой в смерти матери. «Если бы мать не забеременела мной, она была бы жива», — сказала она, наматывая косичку на указательный палец. Я не знал, что ответить; ее взгляд был полон отчаяния, и слезы обожгли мои глаза. Она моргнула, и отчаявшегося взгляда будто не бывало. Потом она улыбнулась и попросила меня забыть о том, что сказала. «Естественно, я не виновата; дети не решают, рождаться им или нет», — сказала она и выпустила косичку. Она заговорила о чем-то другом, а я утер рукой слезы. Йеджиде притворилась, что их не заметила, а я почувствовал себя свидетелем ее внутреннего конфликта и понял, что она посмотрела мне в глаза вовсе не потому, что хотела, чтобы я ее успокоил: ее взгляд просто случайно упал на меня.
Через две недели после этого умер ее отец. На похоронах я опешил, увидев, что ее мачехи нарочито встали отдельно от нее, чтобы она стояла у могилы одна, без родственников. Они все перешли на противоположную сторону могилы, и мы с Йеджиде остались вдвоем, как изгои. Я толкнул ее под локоть и спросил, не надо ли пойти за ними и встать рядом, но она улыбнулась и ответила, что они ушли из-за нее и, если мы встанем рядом, они опять уйдут и встанут от нее подальше.
Раньше Йеджиде уже говорила, что мачехи всегда ее травили, но до похорон я никогда всерьез не задумывался, каково ей было расти в семье, где только отец был на ее стороне. Отец, человек, который многократно твердил, что любовь всей его жизни осталась бы жива, если бы голова Йеджиде оказалась меньше и мать смогла вытолкнуть ее и не потерять столько крови. Слезы, которые я чуть не пролил на похоронах, были вызваны не тоской по отцу Йеджиде: я видел его лишь один раз в жизни. Это были слезы сочувствия к одинокой маленькой девочке, которая выросла и теперь, держа меня за руку, бросала горсть песка на гроб отца.
Я знал, что Дотун согласится заняться сексом с моей женой, еще до того, как пришел к нему с этим предложением. Я готовился заранее и полагал, что, когда все случится, у меня не останется эмоций, кроме жалости к Йеджиде. В присутствии брата та пыталась играть роль хорошей снохи, но я знал, что она презирает его и считает его жену несчастной женщиной. Однажды она сказала, что ей не верится, что мы братья. Она не объяснила, что имела в виду, но я и так все понял. Она считала меня Джекилом, а Дотуна — Хайдом. Мне казалось, я буду жалеть ее за вину, которую ей теперь приходилось испытывать. Я-то думал, она сама не рада, что ей пришлось искать утешения в объятиях мужчины, которого она презирала. Я не предполагал, что ей понравятся прикосновения Дотуна. Но в ту субботу вместо того, чтобы испытывать жалость к жене, я плакал от унижения, гнева и безысходности. И Йеджиде была тут ни при чем. Мне было все равно, что она чувствовала в тот день. Ярость сдавила мое горло, как удав; слезы брызнули из глаз, и всякий раз, когда я делал вдох, грудь пронзала резкая боль.
Когда Дотун вышел из спальни, слезы высохли и осталась лишь удушающая ярость. На нем не было рубашки, на ключицах растаявшими льдинками блестели капли пота.
— Она в ванной, — сказал он, закрывая за собой дверь. — Ты же вроде говорил, что поедешь в клуб. Брат мой, ты в порядке?
Я развернулся, сбежал вниз по лестнице и уехал, пока Йеджиде не догадалась, что я дома. Весь день я колесил по городу и вернулся почти в полночь.
Когда я вошел в спальню, Йеджиде еще не спала. Она подошла и обняла меня, и в тот момент мне впервые захотелось причинить ей боль, сделать так, чтобы она страдала. Дрожащими руками я коснулся ее волос. Я всегда считал, что не заслуживаю Йеджиде, и в тот день, открывая окна, чтобы впустить в спальню свежий воздух, я понял, что никогда не стану мужчиной, который ее достоин.
Следующим вечером Дотун опять поднялся к Йеджиде в спальню, как мы и планировали. Я поехал в спортклуб и попытался съесть острый рыбный суп. Когда я вернулся, Йеджиде лежала в кровати, свернувшись клубком, и бормотала что-то невнятное. Я снял рубашку и майку и обнял ее; она заплакала и стала говорить о той, ложной беременности, о том, как она ни капли не сомневалась, что носила ребенка. «Он толкался», — говорила она. Покрывая ее лицо поцелуями, я думал лишь о том, что сегодня Дотун спал с ней в этой постели, но все равно успокоил ее и сказал, что она обязательно забеременеет, просто нужно время.
Чтобы зачать Оламиду, понадобилось всего два дня. Согласно моему изначальному замыслу, детей должно было быть четверо: двое мальчиков и две девочки. Раз в два года Дотун должен был приезжать к нам на выходные, спать с моей женой и возвращаться в Лагос. Я всегда считал себя режиссером этого спектакля, думал, что только я решаю, когда им пора удаляться в спальню и делать детей. После Ротими я подумал, что жестоко приводить в этот мир еще одного ребенка, если ему, как Сесану, уготованы страдания. Сказал Дотуну, что сделка завершена. Я никак не мог предположить, что однажды вернусь домой и увижу, что он развлекается с моей женой без моего разрешения.
Когда я их застал, ярость, что сдавливала мне горло с той первой субботы, всколыхнулась и усилила хватку. Я взглянул на Йеджиде, и мне стало стыдно. В ее глазах, когда-то смотревших на меня так, будто я был для нее всем в этом мире, теперь читалось презрение. Она смотрела на меня как на насекомое, которое ей хотелось раздавить. Она даже не попыталась остановить Дотуна, просто отвернулась. Тогда я понял, что с той первой субботы мой брат занял в ее сердце место, о котором я даже не догадывался. А я-то думал, что мы лишь иногда будем меняться местами.
Я подождал, пока Дотун скатится с нее и увидит меня. Он соскочил с кровати. Я снял пиджак, не спеша сложил его и бросил на кровать. Под рукой не оказалось оружия — ни биты, ни острого ножа. Я подошел к Дотуну, вооруженный лишь бушующим гневом и сжатыми кулаками.
— Брат Акин, погоди… погоди, брат Акин… не впускай дьявола, эгбон ми… прошу, не будь… орудием дьявола… погоди! — вскрикнул Дотун, оборачиваясь простыней.
Я рассмеялся; смех вырывался наружу и царапал горло.
— Орудие дьявола? Я? Ах ты ублюдок. — Я ударил его по губам, носу и глазам. Кожа лопнула под костяшками, хрустнули кости, из носа хлынула кровь. Пульсация в голове усиливалась всякий раз, когда мой кулак врезался в его лицо. Он пятился и наконец споткнулся о простыню, которой обернулся. Упал, ударился головой о прикроватный столик Йеджиде и опрокинул ее лампу. Приземлился на спину; простыня соскользнула.
Я встал возле него на колени и начал бить. Я бил его по шее, груди, рукам, которые он выставил перед собой, пытаясь меня оттолкнуть. Мои руки покрылись кровью, его и моей. Кровь капала на ковер и растекалась пятном в форме географической карты. Это пятно потом так и не отмылось.
— Я тебе верил! — Я встал и начал бить его ногой в грудь, пока под соском не раскрылась кровоточащая рана. Он закашлялся и выплюнул на ковер кровь и зуб. Зуб белел в маленькой алой лужице. Он попытался что-то сказать, снова закашлялся и сплюнул кровавую слюну.
Меня взбесил все еще мокрый обмякший пенис, болтавшийся у него между ног. Я представил, где побывал этот пенис, и голова закипела от ярости. Годами я пытался не воображать их с Йеджиде, отгонял эти картины, являвшиеся мне во снах всякий раз, когда голова касалась подушки. Теперь они вырвались из клетки, куда я их загнал.
Я опустился на колени между ног Дотуна, схватил его вялый пенис и начал его выкручивать. Его крик оглушил бы меня, если бы я его слышал, но кровь шумела в ушах, и я не слышал ничего.
Чьи-то руки мягко коснулись моих плеч и потянули назад. Я продолжал выкручивать.
— Ради бога, Акин. Не убивай его, пожалуйста. — Голая Йеджиде стояла возле меня на коленях.
Я отпустил Дотуна.
— Заткнись, шлюха, — выпалил я.
— Я? Ты называешь меня шлюхой, Акин? Пусть собаки съедят твой язык за такие слова, — в ее голосе слышался гнев, а не мольба.
Я потянулся за опрокинувшейся лампой и выдернул ее из розетки.
— Что ты делаешь? — в панике воскликнула Йеджиде. — Акин! Акин!
Я поднял лампу обеими руками.
Йеджиде обхватила меня сзади и попыталась оттащить.
— Акин! Акинйеле, именем Господа заклинаю, не поддавайся дьяволу!
Дотун попытался сесть и закрыл глаза ладонями. Я ударил его лампой по подбородку, и он упал навзничь. Йеджиде что-то говорила, но я слышал лишь шум крови в ушах и звук бьющегося стекла. Я разбил о его голову стеклянный абажур; разноцветные стеклышки и низковольтные лампочки разлетелись на осколки, и он затих.
Я встал, прижимая к груди то, что осталось от лампы.
— Ты убил брата, — прошептала Йеджиде за моей спиной. — Ты убил сына своей матери.
Я надеялся, что она права.