Акин был недоволен тем, что Сесан теперь спит в нашей кровати, несмотря на поставленный диагноз.

— Я хочу прикасаться к тебе, когда захочу и как захочу. А ребенок уже взрослый, он запомнит, чем мы занимались, — сказал он.

Мне хотелось рассмеяться ему в лицо. А чем мы, собственно, занимались?

— Здоровье Сесана сейчас важнее прикосновений, — ответила я.

Он обиделся, но мне было все равно. Я вообще не хотела, чтобы он впредь ко мне прикасался. Его предательство оставило открытую рану, но мне было недосуг разбираться с этим или конфликтовать. Сесан нуждался во мне, я должна была сделать все возможное, чтобы он жил. Я только зря потратила бы силы, ссорясь с Акином из-за признания Дотуна.

После постановки диагноза я жила на адреналине. Целыми днями читала копии медицинских журналов, которые дал мне врач Сесана. Перед глазами стояли картинки: клетки гемоглобина и серповидные клетки. Я научилась пользоваться термометром, чтобы мерить Сесану температуру, думала даже выучиться на медсестру. Меня останавливало лишь одно: если бы я пошла учиться, у меня совсем бы не осталось времени заботиться о сыне. Я не раз просыпалась ночью в холодном поту и не могла вспомнить приснившийся кошмар. Я смогла выдохнуть лишь через несколько месяцев: Сесан был здоров, висел на перилах вниз головой и носился по дому без причины. В школе у него все было хорошо, был вторым по успеваемости в классе.

Но первое же обострение лишило меня почвы под ногами. Как-то раз, вернувшись из школы, Сесан пожаловался на головную боль. Я дала ему сироп парацетамола и уложила спать на диване в гостиной. Когда я попыталась разбудить его к ужину, он не отреагировал.

Акин повез нас в больницу. По пути я молилась. «Прошу, прошу, пожалуйста», — умоляла я. Ничего более осмысленного в голову не шло. Машина мчалась по дороге. Мне почему-то казалось, что мы едем не в больницу, а в противоположную сторону.

— Быстрее, быстрее! Давай! Ты хоть знаешь, куда мы едем? — кричала я на Акина.

Я пригрозила Сесану:

— Не вздумай умирать, сын; если умрешь, я тебя убью.

Я выбежала из машины еще на ходу и бросилась к ближайшему корпусу.

Медсестра пыталась забрать у меня Сесана. Я вцепилась в него и кричала.

— Отпусти его, — сказал Акин.

Я позволила сестре его забрать. А когда попыталась пойти за ней, санитар преградил мне путь. Я начала выкрикивать угрозы вслед бедной женщине, кричала, что ей не поздоровится, если с моим сыном что-то случится. Шагала взад-вперед по коридору. Я осталась одна; Акин ушел заполнять бланки для госпитализации. Я снова стала молиться Богу, потом стала угрожать ему: если ты… если мой ребенок… да я… я такое сделаю, обещаю! В тот момент я ненавидела Бога. Жалела, что не могу увидеть его и вцепиться ему в горло. Что я ему сделала? Неужели не заслужила счастья? Он лишил меня матери, Оламиды, а теперь грозится отнять Сесана.

Шли дни, я ни на минуту не теряла надежды и каждый миг дрожала от дурного предчувствия. Приехала муми и всю ночь просидела со мной в больнице. Наутро, прежде чем уйти, напомнила, что я должна быть сильной, потому что я мать. Я сидела у кровати Сесана и ждала, выискивала малейшие признаки того, что он решил ко мне вернуться. Признаков не было. Я боялась к нему прикоснуться, боялась, что мое прикосновение нарушит его равновесие и он навсегда уйдет от меня в небытие. К третьему дню я стояла на коленях и бормотала слова молитвы, которые не слышал никто, кроме меня: «Саану ми, мало, Омо ми, джоо нитори Олорун. Саану ми. Дуро тими» — «Сжалься надо мной, прошу, не уходи. Останься со мной». Я убегала в туалет и быстро возвращалась обратно. Не ела и не мылась.

Он очнулся на шестой день. Я криком подозвала врача, хотя та совершала обход и стояла у соседней койки.

— Мама, ты плохо пахнешь, — сказал сын, очнувшись. Я до сих пор помню эти слова.

Примерно через неделю после выписки Сесана приехала свекровь. Отмахнулась от приветствий Акина и покачала головой, когда я предложила ей воды.

— Это Абику[33], — сказала она, усевшись в кресло. — Я думала о болезни ребенка с тех пор, как навестила его в больнице.

— Это просто болезнь, муми, у нее есть название и метод лечения. Это не Абику, — ответил Акин.

Муми фыркнула:

— Метод лечения? То есть его можно вылечить?

— Не полностью вылечить, но лечение есть, — сказал Акин.

— Но вылечить не смогут? Нет! Видишь? Ты качаешь головой. Значит, это Абику. Я в свое время много их повидала. Так устроен мир. Эти дети заключают договор с миром духов; они обещают, что умрут детьми. Знайте, этот договор с миром духов прочнее стали. Думаете, ваши больницы помогут? Надо что-то делать!

Акин схватился за лоб, будто у него начиналась мигрень.

— Это просто болезнь, муми. У болезни есть лечение. Духи тут ни при чем.

— Ты ходил в школу для белых, а я нет. Но я повидала немало вас, ученых, и знаю, что образование не дало вам ума; вы стали только глупее, вы выбираете лечение, хотя есть лекарство, которое решит вашу проблему раз и навсегда!

— Муми, хочешь сказать, что я дурак? — Я чувствовала, что раздражение Акина сменяется гневом.

Муми красноречиво уставилась на него, говоря «да», и повернулась ко мне.

— Поговори со мной, джаре, дочь моя. Что скажешь? Предлагаешь сидеть сложа руки и ждать, пока врачи будут лечить мальчика, хотя у них нет лекарства? А ведь есть другой путь. Другой путь, дочь моя! Весь мир знает, что к любому месту можно прийти несколькими дорогами. Но белый человек вас обманул и внушил, что есть только одна дорога. — Она замолчала и гневно взглянула на Акина. Тот смотрел в потолок. — Некоторые дураки поверили белому человеку и даже не потрудились проверить, есть ли другая дорога! Да поможет им Бог.

— Говори что хочешь, муми, — ответил Акин, — но мы не поведем сына к твоим шарлатанам.

— Да вы только посмотрите на этого Акина! Так говорит человек, который не знает, что такое носить ребенка в чреве. Не слушай его, дочь. Ты будешь решать; ты знаешь, каково это — в муках рожать, стоя на коленях! У нашего народа есть поговорка: мать сильнее всех богов. Думаешь, это просто слова? Конечно, ты так думаешь! Никто не знает окончания этой поговорки. Ийя Сесан, напряги уши и дослушай поговорку до конца: мать сильнее всех богов, потому что никто, кроме матери, не сможет поддержать ребенка в беде! Ты должна решать за сына, ты, не Акин, который хочет уколами вылечить ребенка от Абику!

Зашел Дотун; от него разило алкоголем.

— Муми! Ты здесь!

Сесан высвободился и соскочил с бабушкиных колен. Потянул за подол моего платья.

— Что такое Абику? — спросил он.

— Такая игра, — ответила я.

— Можем поиграть в Абику?

— Нет, это плохая игра.

Дотун вился вокруг муми и напевал детские песенки:

— Черная овечка, есть у тебя шерсть? Черная овечка, есть у тебя шерсть?

— Почему мой сын блеет, как овца? — спросила муми.

— Он поет песенку. Английскую детскую песенку, — ответил Акин.

Муми вздохнула и покачала головой.

— Лягушонок скок-поскок! Лягушонок скок-поскок! — Дотун запел на йоруба, и в этот раз муми не понадобился переводчик.

— Акин, не смотри на меня так. Вели своему брату прекратить.

Муж встрепенулся и принялся отчитывать Дотуна, что тот сидит без работы, и спрашивать, как он планирует это исправить, хотя этот разговор велся уже много раз.

Дотун скакал по нашей гостиной, как ребенок, и продолжал петь песенки. Сесан скакал вместе с ним и подпевал.

— Кто играет в садике? Девочка трех лет. Можно выйти к ней? Нет, нет, нет!

Дотун встал передо мной и в пьяном тумане дернул меня за руку, притянул к себе и схватил меня за грудь свободной рукой. Я пыталась отстраниться, но он не отпускал.

Акин оттолкнул его, и Дотун упал на кресло и рассмеялся.

— Ах, мерзость! — воскликнула муми и схватилась за сердце, словно боясь, что оно выскочит из груди.

— Он пьян, — ответил Акин.

— Моя жена, не злись, — сказала муми.

— Она не злится. Он просто пьян, верно? — Акин повернулся ко мне. Он стиснул челюсти, под кожей перекатывались желваки, будто он скрежетал зубами. Руки сжались в кулаки, вены набухли. Он неотрывно смотрел на меня, хотя свекровь продолжала ему что-то говорить. Он ждал моего ответа, ждал, что я подтвержу: Дотун пьян, он не сделал ничего плохого. Я села в кресло и подумала, что, если Дотун сказал мне правду, Акин не имеет права злиться. Но у меня не осталось сил; мне было уже все равно, что чувствует Акин. Меня заботило только одно: Сесан. Сын — вот все, что у меня осталось.