Когда Йеджиде сообщила, что у Сесана серповидноклеточная анемия, я был в номере отеля в Лагосе где-то в районе Икеджа. Если бы я мог, я уехал бы в Илешу в ту же минуту, но на следующие дни у меня были назначены деловые встречи. Когда Йеджиде сказала, что доктор Белло хочет со мной поговорить, я решил, что он хочет обсудить варианты лечения. Тогда я мало знал об этой болезни и не испугался, как Йеджиде: по телефону ее голос казался очень встревоженным. Я верил в медицину и думал, что за деньги все можно вылечить. Я готов был заплатить сколько угодно, все, что у меня было.

Вернувшись в Илешу, я в тот же день пошел на встречу с доктором Белло. Даже домой не заехал, а сразу отправился в больницу. Доктор только что вернулся с обхода; я ждал его у кабинета.

— Вы меня не помните? — спросил он, отпирая дверь.

Я попытался вспомнить, где мы могли видеться, но не смог.

— Нет, — ответил я, зашел вслед за ним в кабинет и сел на предложенный стул.

Он снял больничный халат и накинул его на спинку стула.

— В прошлом году я приходил в ваш банк за кредитом; вы очень мне помогли, — ответил он. — Точно не помните?

— Простите, нет, — ответил я.

Он закатал рукава.

— Ну ничего. Ваша жена сказала, что вы были в Лагосе. Как съездили?

— Отлично, очень хорошо. Спасибо, что спросили.

Он глубоко вздохнул.

— Полагаю, жена сообщила, что у Сесана серповидноклеточная анемия?

Я кивнул и решил, что он сейчас расскажет, что можно сделать, вооружит меня знаниями о болезни и выдаст список правил, которым нужно следовать.

— Не буду ходить вокруг да около, сэр. Думаю, вам надо поговорить с женой. — Он снял очки и начал протирать носовым платком стекла. — В тесте на генотип, который мы провели вашему сыну, обнаружились некоторые… расхождения.

Я подвинулся на край стула и приготовился слушать; на миг даже понадеялся, что доктор нашел ошибку в результатах анализов с тех пор, как Йеджиде у него побывала, и сейчас скажет, что наш сын здоров.

— Позвольте сначала объяснить, что такое серповидноклеточная анемия. Это наследственное заболевание, которое проявляется у ребенка, если у обоих родителей присутствует хотя бы один ген серповидных клеток. Например, у вашей супруги так называемый AS-генотип, то есть у нее присутствует ген серповидных клеток, но всего один, поэтому у нее самой нет этого заболевания, но она является носителем гена. Она может передать его детям, но ребенок заболеет лишь в том случае, если второй родитель — отец — тоже является носителем. Другими словами, нужны два родителя с AS-генотипом или один с AS-генотипом и второй с SS-генотипом, чтобы родился ребенок с SS-генотипом. Вы что-нибудь поняли?

Я кивнул.

— Тут-то я и обнаружил расхождение. Я посмотрел вашу карточку, когда анализы Сесана пришли из лаборатории, и выяснил, что только у вашей супруги AS-генотип. Ваш генотип — АА, то есть ваш ребенок не может заболеть серповидноклеточной анемией. Сэр, я говорю вам это как мужчина мужчине, потому что вы очень помогли мне, когда я пришел к вам за кредитом. Понимаете, что я имею в виду? Сесан — не ваш сын. Это совершенно точно.

У меня подкосились колени. Я закрыл лицо руками и придал ему приличествующее выражение, чтобы встретиться с сочувственным взглядом доктора.

— Это правда? — спросил я. — Вы не сомневаетесь? Значит, она мне изменяла? Вы серьезно? Ошибки быть не может? О боже! Я ее убью. Богом клянусь, — я повысил голос и стукнул кулаком по столу.

— Успокойтесь, сэр, будьте мужчиной. Успокойтесь, прошу. Будьте мужчиной. Вам надо быть сильным.

Я изобразил ярость, чтобы не вызвать подозрений у доктора Белло. Вел себя так, как и положено вести себя мужчине, узнавшему, что ребенок не его. Ударил кулаком в стену, закричал и вышел из кабинета, хлопнув дверью.

Но я знал, что Сесан — мой сын. Я любил его. Планировал его будущее, приобрел акции на его имя. Я даже представлял день, когда куплю ему первую бутылку пива. Мечтал, как научу его играть в настольный теннис в спортклубе. Я знал, что это должен делать именно я и никто другой. Никто, кроме меня, не стал бы этого делать. Некоторые вещи не видно на анализах, а отцовство не просто донорство спермы. Сесан был моим сыном, и никакие результаты анализов никогда бы этого не изменили.

Кроме того, я и так знал, что донором спермы выступил Дотун. Я именно так его и воспринимал — как донора спермы. Дотун никогда не стал бы претендовать на отцовство; именно поэтому я обратился к нему, когда наконец понял, что мне нужен кто-то, кто поможет моей жене забеременеть.

— Брат, что ты такое говоришь? — воскликнул Дотун, когда я изложил ему свой план.

— Всего два дня, брат. В следующие выходные у нее овуляция.

— А Йеджиде? Она согласилась? — У него было такое лицо, будто его сейчас стошнит на зеленый ковер в гостиной его дома.

— Да. — На самом деле я не говорил об этом с Йеджиде, но хотел, чтобы он согласился на мой план; тогда я мог бы спокойно лечь спать и забыть об этом разговоре.

Он встал, подошел к окну и уставился в темную ночь, не освещенную ни звездами, ни фонарями. Его лица я не видел; свеча на столе быстро прогорала.

— Брат Акин… при всем уважении, ты говоришь чепуху. А что, если… Нет. Нет. Я не могу. И не сделаю этого. Это неправильно. — Говоря это, он повернулся ко мне лицом и принялся размахивать руками, как делал всегда, когда волновался.

Я чуть не рассмеялся. Надо же, Дотун рассуждает о том, что правильно и неправильно. Какого черта. Однажды он одновременно встречался с матерью и дочерью, он изменял своей бедной жене направо и налево, в том числе с ее коллегой. И этот человек говорит мне, что правильно и неправильно?

— Я же не прошу ее изнасиловать. Просто переспи с ней один раз, чтобы она забеременела, и дело с концом. Я объяснил, в чем моя проблема. Хочешь, чтобы я умолял?

— Это мерзость. Она твоя жена. Черт, она твоя жена, ты правда хочешь, чтобы я переспал с женой брата? С женой старшего брата? Нет, не могу, должен быть другой выход.

— Дотун, кроме тебя, я не знаю, к кому обратиться. У меня больше нет братьев. Хочешь, чтобы я пошел с этой просьбой к постороннему человеку?

Он ударил кулаком по бедру, стене и выключенному телеэкрану. Его внезапная совестливость меня удивила. Я не рассчитывал, что он сразу согласится, но никогда бы не подумал, что он будет так терзаться и бояться. А чего он, собственно, боялся? Я не узнавал своего брата.

— Допустим, она забеременеет. А ты разве не захочешь еще детей?

— Если все получится, одних выходных будет достаточно, чтобы сделать одного ребенка. По-хорошему, трех детей мне хватит.

Он заглянул мне в глаза, вгляделся в мое лицо и рухнул в кресло.

— Ты все продумал. Ты уже давно это задумал, да? — в его голосе слышалось обвинение.

— Это ради нее.

— Даже если и так, я не могу. Может, правда лучше обратиться к кому-то постороннему.

Не знаю, зачем я ему все рассказал. Возможно, в глубине души предвидел, что страдания Йеджиде тронут его, а по их объятиям и взглядам — всегда чуть дольше положенного — догадался, что, если бы она сначала познакомилась с Дотуном, а не со мной, все могло бы сложиться иначе. Наверно, я даже тогда подозревал о том, чего так боялся Дотун и в чем он не желал признаваться даже себе самому: что секс с Йеджиде для него будет значить нечто большее, чем секс, потому что он всегда хотел ею обладать.

Я рассказал ему о чудо-ребенке, о звонке из больницы, о том, как акушерка с курсов подготовки к родам умоляла меня забрать жену. Рассказал о том дне, когда приехал за Йеджиде на курсы, описал ее обиженный взгляд, когда я пытался вывести ее с занятия. Я тащил ее прочь, а она схватилась за металлический шест в больничном коридоре и не отпускала, даже когда ее покрывало развязалось и упало на пол. Она стояла там в одной блузке и кружевной нижней юбке, а покрывало лежало на полу, как сброшенная змеиная шкура. Я описывал все Дотуну, пока он не представил это как наяву. Она не сдвинулась с места, даже когда занятие закончилось и остальные беременные женщины пошли домой. Проходя мимо нее, некоторые ускоряли шаг, а другие и вовсе поворачивались и шли к выходу другим путем, чтобы обойти ее стороной.

— Она сошла с ума? — спросил Дотун.

— Начала ходить к психиатру. Сейчас с ней все в порядке, но, как знать, может, завтра утром она проснется и заявит, что у нее утренняя тошнота.

— Я не могу. — Он встал и снова подошел к окну.

— Дотун, я уговариваю тебя заняться сексом с Йеджиде, моей красавицей женой. — Я судорожно сглотнул. В горле будто застрял железный кулак.

Брат переминался с ноги на ногу. Его бедра непроизвольно качнулись, и я понял, что мыслями он уже в Илеше, в нашей спальне, трахает мою жену.

— Это отвратительно.

— И что мне делать?

— Брат мой, Йеджиде знает, что ты сейчас здесь?

— Она знает, что я в Лагосе. Дотун, чего ты тянешь? В чем разница между этой просьбой и другими твоими интрижками? Переспи с ней раз пять, и дело с концом. Это просто секс.

— Это просто секс, — медленно повторил он, будто проверяя, правдиво ли звучат эти слова.