Я забрала его из школьного медкабинета. Дежурная медсестра была монахиней. Она поехала со мной в больницу. Она держала сына на руках и шептала незнакомые молитвы. Я узнала лишь строки из «Отче наш»: «Отче наш, который на небесах! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое…»

Вскоре ее слова утонули в стонах Сесана. Он извивался, будто пытался вырваться из собственного тела. Для такого малыша в этих стонах было слишком много боли. Когда мы наконец доехали до больницы Уэсли Гилд, он охрип. Я бросилась в приемную, а сестра-монашка спешила за мной с Сесаном на руках. Дежурная медсестра узнала, тут же проводила нас в палату и уложила Сесана на койку. Монашка осталась с нами и продолжала молиться у изножья кровати: «Да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный дай нам на сей день…»

Я встала так близко к койке, как только могла. Хотела слышать голос сына и внимать таившейся в нем невыразимой боли. Я слышала эти стоны уже много раз. Они звенели в моей голове и преследовали меня во снах. Его глаза были закрыты, он свернулся плотным комочком, а врачи и медсестры пытались заставить его вытянуться. Он хныкал и звал меня: «Мама, мама, мама». Сдавленные стоны гвоздями вонзались в сердце. Мне отчаянно хотелось прекратить его боль любым возможным способом. Но я не могла.

«И прости нам долги наши, как мы прощаем должникам нашим…»

— Миссис Аджайи… миссис Аджайи, пожалуйста, возьмите его за руку.

Я подвинулась ближе к кровати. Сесан вцепился мне в руку; боль придала ему сил, он стиснул руку так, что у меня хрустнули костяшки. Боль в руке — малая толика той, что испытывал он, — была мне только приятна. Я надеялась, что часть его муки передастся через рукопожатие и он от нее освободится.

Я запомнила этот случай, потому что монахиня поехала с нами в больницу. Но в последнее время Сесана клали в больницу так часто, что я уже не считала, сколько раз это было, и не отличала один раз от другого. Но этот остался в памяти благодаря монахине в бежевом капюшоне. Вскоре врачи попросили нас подождать снаружи, и мы присоединились к прочим обеспокоенным родственникам, сидевшим в приемной или мерящим шагами коридоры, — наши спутники в долине смертной тени, застывшие в ожидании человека в белом, который придет и поведает нам нашу судьбу.

Монахиня взяла меня за руку, отвела на деревянную скамью и села рядом. Мы стали ждать; монахиня молилась, а я размышляла, до какой степени виновата во всем случившемся. Я даже не пыталась избежать чувства вины из-за болезни Сесана: это было невозможно. Я считала, что по меньшей мере наполовину несу ответственность за его боль. Он заболел из-за меня, в этом я не сомневалась. Я передала ему ген серповидноклеточной анемии; мой организм виновен в том, что его система дала сбой. Я не скрывалась от отчаяния и не пряталась от его боли: мне казалось справедливым, что я должна разделить то, чему стала причиной.

Я отказывалась даже думать, что он может умереть. Я верила в Сесана и всем сердцем уповала на него. Убедила себя, что он все переживет: боль, из-за которой он кричал до хрипоты, уколы и обезболивающие, которыми его накачивали. Я ни разу не пожелала, чтобы смерть избавила его от страданий. Я молилась лишь о том, чтобы он выжил и жил. Врачи сказали, что с серповидноклеточной анемией можно прожить долгую и полноценную жизнь, и я не видела ни одной причины, почему мой сын не сможет это сделать.

Я убедила себя, что он будет жить, потому что он жаждал этого и заслуживал. Мой храбрый мальчик, жизнелюбивый вопреки всему. Но я также знала, что не смогу потерять еще одного ребенка. Даже мысль об этом казалась невыносимой. Я знала, что не переживу потерю.

Монахиня приходила к Сесану каждый день все две недели, что он пролежал в больнице. В день, когда его наконец выписали, Акин решил нести его на руках, но он вырвался и поскакал к машине. Он смеялся, тянул свои маленькие ручки и пытался поймать порхавшую впереди красную бабочку.