Мы с Акином познакомились, когда я училась на предпоследнем курсе в Университете Ифе. Тем вечером я пошла в кинотеатр «Одудува Холл» смотреть кино с парнем, который купил мне билет и мясо на палочке перекусить во время сеанса. Тогда мы с этим парнем встречались почти каждый день.
Я заметила Акина в очереди за билетами. Он стоял перед нами. С ним была девушка; она что-то сказала, и он улыбнулся. Его темно-розовая нижняя губа контрастировала с коричневой кожей. Мне захотелось коснуться его губ и выяснить, не накрашены ли они. Это желание зародилось где-то глубоко внутри, в месте, о существовании которого я до того дня даже не подозревала.
В кинотеатре мы оказались через кресло друг от друга. Между нами сидела девушка, с которой он пришел, но тем вечером ее словно не существовало, она была как воздух; не существовало даже ее кресла. Я чувствовала присутствие Акина, будто он сидел рядом. Я ела мясо, прожевывая острые кусочки говядины и не запивая их напитком, который захватил мой заботливый кавалер.
— Как ты можешь есть, не запивая, там же столько перца? У меня бы весь рот загорелся, — сказал мой спутник.
Я взглянула на него перед тем, как выключили свет и началось кино, и попыталась вспомнить, кто он и почему со мной разговаривает. Я старалась сосредоточиться на экране, но это было невозможно. Меня тянуло взглянуть на Акина, будто он был металлом, а мои глаза — магнитами; сопротивляться притяжению было невозможно. Он тоже смотрел на меня в тусклом свете киноэкрана. Я всякий раз отводила взгляд, боясь утонуть в его глазах, нацеленных прямо на меня. Скоро кино кончилось; я встала и потащилась за своим спутником, так и не вспомнив, как его зовут; я шла опустив голову и украдкой поглядывала на Акина.
Мой спутник собирался в лекторий и планировал заниматься весь вечер; я сказала, что провожать меня до комнаты необязательно. Он направился к зданию факультета гуманитарных наук, а я — в общежитие Мореми.
Акин пошел за мной. Только ступив на тротуар, я почувствовала, как он коснулся моей руки.
— Тебя подвезти? — спросил он.
— На спине меня понесешь?
Он рассмеялся.
— Не откажусь. Но моя машина припаркована у кинотеатра. Могу подъехать, а можем вместе дойти. Но если предпочитаешь на спине, я не против.
— Нет, спасибо. — Я весь вечер на него заглядывалась, но мозги у меня имелись. Уже перевалило за полночь, он мог быть похитителем.
— Меня зовут Акинйеле, но все называют меня Акин, — сказал он.
Мои ноги почему-то приросли к тротуару.
— Меня зовут Йеджиде.
Он почесал бровь.
— Йе-джи-де. Красивое имя.
Внезапно я утратила способность говорить сложными фразами.
— Спасибо.
— Ты, наверно, заметила, что из-за тебя я не мог смотреть фильм.
— Хочешь, чтобы я вернула тебе деньги за билет? — А! Ко мне вернулся дар речи.
Он улыбнулся:
— Я не против компенсации, но мне нужны не деньги, а номер твоей комнаты. Хочу снова тебя увидеть. Навестить.
— А твоя подружка тоже придет?
— Моя… А, Бисаде. Она была моей подружкой, но между нами все кончено.
Я склонила голову, пряча улыбку.
— И давно?
— С тех пор, как я тебя увидел. С сегодняшнего вечера.
— А Бисаде в курсе?
Он почесал кончик носа.
— Скоро узнает.
— Ф-101, корпус Мореми. Это номер моей комнаты. — Слова сами слетели с языка.
Он потер ладони и улыбнулся.
— Пойдем, я тебя подвезу, — сказал он.
Я пошла с ним к машине — у него был «Фольксваген-Жук», тот самый, что стал моим после свадьбы. Он придержал дверь, а я села.
— Знаешь анекдот про мужчину йоруба, который открывает для жены дверцу машины? — спросил он, когда мы сели.
— Что?
— Говорят, если мужчина йоруба открывает для жены дверцу машины, значит, или машина новая, или жена.
— О, — ответила я как дура.
Мы подъехали к парковке общежития.
— Ф-101, — повторил он и выключил мотор.
Я кивнула, пытаясь не пялиться на его губы. Ничего не вышло. Мои губы разомкнулись. В машине стало тихо. Я шумно дышала ртом. Когда он коснулся моего подбородка и повернул к себе мое лицо, вопросительно посмотрев мне в глаза и прося разрешения, я могла бы убрать его руку. Но я не убрала. Меня затянуло его силовое поле. Его губы коснулись моих.
Это был мой первый поцелуй.
Нет, я и прежде глотала слюну мальчишек, беспощадно впивавшихся в меня губами, и недоумевала, почему под каждым деревом в кампусе по вечерам студенты подвергают друг друга губной пытке. Но только теперь, когда губы Акина коснулись моих, я поняла, зачем они это делали. Его губы остановили время. Его язык поддразнивал мой, пока они не сплелись в танце. Когда он отпрянул, я забыла свое имя; я забыла обо всем на свете.
— Завтра тебя навещу, — пообещал он.
Пошатываясь, я вышла из машины и поднялась по крыльцу общежития Мореми.
Назавтра он приехал, сел на мою кровать, отклонился назад и уперся затылком в деревянную панель вдоль стены. Он выглядел как у себя дома, будто каждый день приходил сюда и садился на мою кровать. Мне стало неловко. Он молчал и смотрел на меня, на его губах играла улыбка. Мне хотелось заполнить молчание словами. Молчание казалось бездной, способной всех нас проглотить. Я считала своей задачей заткнуть эту смертельную бездну словами и спасти мир. Я рассказала ему о себе, хотя он не спрашивал. Он выпрямился и наклонился вперед, впитывая каждое слово. Он слушал меня так, будто я произносила вечные истины.
Акин умел слушать и концентрировать взгляд и слух на говорящем так, что тому казалось, будто он произносит что-то очень важное, даже жизненно важное. В десять вечера — слишком скоро — ему пришлось покинуть общежитие вместе с другими гостями мужского пола. Я проводила его до машины и поняла, что он провел в моей комнате четыре часа, а я так о нем ничего и не узнала, кроме его имени. Но мне почему-то казалось, что я знаю его хорошо.
Позже я поняла, что Акин умел прятаться, выуживая из окружающих всю подноготную. Многие считали его лучшим другом. Люди, называвшие его лучшим другом, зачастую даже не знали его, но сами об этом не догадывались. Я понимала, что Акин никому не позволял себя узнать, и поэтому чувствовала себя особенной.
Мы сблизились, и теперь уже он говорил по четыре часа без остановки. Мне казалось, что меня пригласили в эксклюзивный клуб, куда лишь мы с Дотуном имели доступ. Лишь потом, много позже, я поняла, что Акин умеет разговаривать часами, толком ничего о себе не рассказывая, и таким образом внушает человеку убеждение, что тот принадлежит к его близкому кругу.
Я рассказала Акину о своем плане. Этот план возник у меня в первый день обучения в средней школе. Ийя Абике, на тот момент самая молодая и любимая жена отца, взглянула на меня в новой школьной форме и сказала, что ходить в школу мне смысла нет, так как я стану шлюхой, как моя мать, и залечу от мужчины, который никогда на мне не женится. Другие жены молчали, и я понимала, что Ийя Абике, имевшая статус любимой жены, выражала всеобщее мнение и была уверена, что, если я нажалуюсь отцу, ей все сойдет с рук. До того дня я хотела стать парикмахером и после окончания средней школы пойти в ученицы к местной хозяйке салона. Но в тот момент решила, что пойду в университет, останусь девственницей до брака и после брачной ночи отправлю отцу простыню с пятнами крови в подтверждение своей невинности. Даже тогда этой традиции мало кто придерживался, но я решила поступить именно так и утереть мачехам нос этой простыней, когда время придет. Этот план стал моим манифестом, условием, о котором я говорила всякому, кто хотел быть со мной, и отступать от этого условия я не собиралась. Но с Акином мне самой пришлось просить пощады. Хотя мы поцеловались всего пару раз до того, как он предложил мне стать его девушкой, я уже тогда поняла, что не устою перед его розовыми губами.
Он согласился подождать.
Но оказалось, все было зря. Незадолго до нашей свадьбы мой отец умер. Мачехи под каким-то предлогом в церковь не пришли, хотя от традиционной свадебной церемонии отвертеться не получилось: она проходила на семейном участке. Когда я вернулась домой после свадебного приема и стала ждать гостей со стороны Акина, которые должны были за мной прийти, я обнаружила, что в доме пусто. Никто из родственниц не сопроводил меня в Илешу, никто из сводных сестер не составил компанию в первый вечер супружеской жизни. Я как будто была сиротой; как будто у меня не было никого.
Вечером, когда Дотун зашел ко мне в спальню, не постучавшись, и сказал то, что всегда было на виду, но я этого не замечала, а потом ушел, повесив голову, как осужденный преступник, я снова ощутила полное одиночество, как в день своей свадьбы.
Я разбудила Сесана.
— Расскажи мне про школу, — сказала я.
— Уже пора в школу, мама? — сонно спросил он.
— Нет, я просто хочу поговорить. — Мне надо было услышать его голос — голос сына, единственного человека, который был всецело моим. Наше родство было неизменным и непоколебимым. Я — его мать; я знаю его, он не сможет предать меня, как Акин. Не сможет обмануть меня, а даже если обманет, я всегда останусь его матерью.
— Я спать хочу.
— Садись. — Я усадила его на колени и крепко обняла. — Скажи, с кем ты больше всех дружишь в классе?
— Мама, не хочу, — закапризничал он и вырвался с удивительной силой. Перекатился на бок и уснул.
Одиночество накрыло меня покрывалом.