Примерно через месяц после рождения Оламиды я пошел в церковь впервые со дня женитьбы на Йеджиде. Я перестал ходить на воскресные службы еще в университете, но до свадьбы старался не пропускать пасхальные и рождественские богослужения. Потом я решил, что не могу позволить себе тратить час в неделю на слушание проповедей, и с тех пор не был в церкви ни разу. Но через две недели после рождения дочери у меня снова начались кошмары. Мне снились трупы студентов, как после протестов 1981 года. Я снова видел девушку в узких джинсах под дождем, но теперь это была Фуми. И я пошел в церковь.

Я не стал садиться в заднем ряду, где обычно сидели мужчины, которых жены упреками затащили на службу. Эти мужчины спали с открытым ртом или читали газеты. Я сел как можно ближе к кафедре. Нашел место в первых рядах, откуда ясно просматривались витражные окна позади алтаря. Витраж изображал Тайную вечерю, Христа и двенадцать апостолов. Одиннадцать сидели за столом; двенадцатый, Иуда, шел к выходу, повернувшись к Христу спиной.

Когда викарий поднялся на кафедру, сидевшая рядом со мной старушка склонила голову как для молитвы. Вскоре она принялась похрапывать. Викарий начал проповедь, зачитав «Отче наш» из толстой Библии, которая всегда лежала на мраморной кафедре. На словах «но избави нас от лукавого» он остановился и тяжело задышал в микрофон. Он заговорил шепотом и повторил эту строчку несколько раз, делая паузу после каждого слова и повышая голос с каждым повторением, пока не выкрикнул в микрофон: «НО ИЗБАВИ НАС ОТ ЛУКАВОГО!»

Задремавшая старушка вздрогнула, огляделась и снова уронила голову на грудь.

— Мы часто обращаемся к Господу с просьбой избавить нас от лукавого, — сказал викарий. — И правильно делаем. Но мы также должны понимать, что часто сами навлекаем на себя невообразимое зло. Что делает сам человек, чтобы избавить себя от ужасного зла? Почему он всегда рассчитывает на Господа, а сам творит зло своими же руками? Почему мы перестали думать о зле, что сами приносим в этот мир? Этот список бесконечен, но позвольте напомнить хотя бы несколько пунктов: супружеская измена, лень, зависть, ревность, обида, гнев, пьянство…

Викарий скользил взглядом по рядам. На слове «пьянство» его глаза остановились на мне, будто он знал что-то обо мне и разгадал мой секрет. Он пристально посмотрел на меня; наверно, хотел, чтобы мое сердце дрогнуло. Я медленно покачал головой, как, по моему разумению, должны были делать праведники, услышав о грехах человечества.

Дело в том, что я не пьяница. Я пью совсем немного. Бывает, по несколько месяцев не беру в рот ни капли алкоголя, даже одного бокала вина. Чтобы сосчитать, сколько раз в жизни я бывал по-настоящему пьян, хватит пальцев одной руки. Впервые напился еще подростком. Отец каждый вечер посылал меня за свежим пальмовым вином в тыквенной бутыли. Дотун часто ходил со мной. По пути домой мы отпивали немного вина, а потом жевали сырые листья джута, чтобы избавиться от запаха. Однажды мы решили выпить всю бутылку и наврать отцу, что на нас напали бродяги и отняли вино. Больше отец нас за вином не посылал.

Муми рассказывала, что мы с Дотуном шли по улице пьяные, били в тыкву-горлянку, как в барабан, и распевали церковные псалмы. Мы прошли мимо нашего дома и отправились в соседний квартал, призывая заблудшие души покаяться. Муми во всем винила отца, сказала, мол, нечего посылать детей за вином. Отец винил мать — мол, вырастила слабаков, которые даже пить не умеют. Они спорили об этом целый год, то забывали, то снова вспоминали в самый неожиданный момент, и муми начинала кричать, а Баба — угрюмо молчать.

Каждый день в течение недели муми била нас палкой и с каждым ударом заставляла поклясться, что до самой смерти мы не притронемся к спиртному. Мне досталось вдвое больше ударов, чем Дотуну, потому что я первенец, ее опора и от меня ждали большего. На следующей неделе я впервые попробовал пиво. Тогда отец пиво не пил, и муми не знала, как оно пахнет. Мы с Дотуном наливали пиво в пластиковые стаканчики и пили прямо у муми под носом, притворяясь, что пьем солод.

В то воскресенье на службе я записал в блокнот, что надо купить ящик пива к следующему приезду Дотуна. Через пару недель он должен был поехать в Абуджу[24] и по пути планировал остановиться в Илеше на несколько дней. Я сделал запись, поднял голову и посмотрел не на викария, а на витраж. Впервые заметив опущенные уголки губ Иуды, подумал, жалел ли он о том, что собирался сделать. Тем утром я жалел, что напился после церемонии имянаречения Оламиды. Я начал пить еще до церемонии, часов в десять, когда Дотун с семьей приехали из Лагоса. Зашел в кладовку возле кухни, где никому не пришло бы в голову меня искать, и выпил подряд три бутылки теплого пива. Теперь мне было проще улыбаться, выйдя навстречу толпе гостей, собравшихся, чтобы отпраздновать имянаречение нашей дочери. Несмотря на выпитое, я ни разу не сбился, повторяя двадцать одно имя Оламиды.

Каждый член семьи придумал имя. Даже мачехи Йеджиде поучаствовали в имянаречении. Имя «Оламида» выбрала Йеджиде, но все решили, что я, потому что это было первое имя, которое я назвал. Но я не дал этому ребенку ни одного имени. От выпитого пива мои слова звучали так, будто я, отец девочки, долго думал над значением этих имен, прежде чем включить их в список, который теперь зачитывал вслух. Три бутылки пива существенно облегчили отцовскую задачу.

Все бросились меня поздравлять. Меня называли Бабой Абуро, Бабой Икоко, Бабой Бэйби, повторяя все данные ребенку имена, и, наконец, Бабой Оламиды. Коллеги хлопали меня по спине и говорили, что следующий ребенок должен быть мальчиком. Друзья твердили, что я позволил Йеджиде начать с простого, с девочки, значит, в следующий раз должен быть мальчик. А лучше два, три или четыре мальчика — на сколько хватит сил. Потом кто-то вспомнил о Фуми и добавил, что я теперь выполняю двойные обязанности.

Коллеги и друзья решили, что мне нужно подкрепление. Всякий, кому предстоит задача наделать много сыновей с двумя красивыми женщинами, нуждается в подкреплении. Пора готовиться, сказал кто-то из друзей. Мы сидели за большим металлическим столом под брезентовым навесом, где проходила церемония. Пили пиво, ели жареное мясо и разговаривали. Мои друзья были пьянее меня, но потом Дотун предложил мне выпить несколько бутылок «Одеку»[25], готовясь к предстоящему испытанию.

Дотун принес ящик стаута и протянул мне бутылку из коричневого стекла. Другие мужчины за столом принялись скандировать: «Одеку, Одеку, Одеку!» Они вставали и протягивали мне бутылки, как дар, как вклад в укрепление моей мужской силы, благодаря которой дом наконец наполнится детьми в компенсацию за годы, когда жена никак не могла забеременеть. Одна бутылка, потом другая — друзья подбадривали меня всякий раз, когда я ставил на стол пустую бутыль из коричневого стекла, будто я был вождем, вернувшимся с битвы с головой соперника.

Я уже не помню, как Фуми оказалась за этим столом и тоже начала участвовать в пьяном дебоше, устроенном якобы с целью населить наш дом дюжиной детишек. Но вскоре мы с ней уже пили вместе и хохотали как идиоты. Прежде я никогда не видел, чтобы Фуми пила пиво. Пьянство никогда не было проблемой, ни моей, ни моих женщин. В то воскресенье, через месяц после смерти Фуми, когда викарий закончил проповедь, я решил, что бороться с пьянством мне ни к чему.

— Когда мы просим Господа избавить нас от лукавого, мы на самом деле просим его избавить нас от самих себя. — Викарий вытер лоб белым платком. — Сегодня я призываю вас избавить себя от всякого зла, которое вы сами приносите в свою жизнь своими же руками. Склоним же головы и помолимся.

Я зажмурился и пытался молиться, но не мог перестать думать о Фуми. Разглядывая витраж, я видел ее лицо как наяву, слышал ее последний крик и смотрел, как она пыталась ухватиться за перила после того, как я столкнул ее с лестницы.