Мы назвали дочь Оламидой, но у нее было еще двадцать имен. Ее кожа при рождении была светло-желтой, но становилась ярко-розовой, когда она плакала, а плакала она почти всегда, когда не сосала грудь. Ее уши были того же оттенка коричневого, что кисти Акина. Муми сказала, что Акин тоже родился таким и скоро наша девочка потемнеет и вся станет такого же оттенка, что и уши.

Церемония имянаречения собрала толпу. Оламида родилась в субботу — самый удобный день недели. Через семь дней состоялась церемония имянаречения, на которую явились сотни людей, так как она не совпадала с рабочими часами и воскресной службой. Мои мачехи приехали в пятницу; их улыбки скрывали затаившееся во взгляде разочарование. Они заглядывали в колыбель, где лежала Оламида, будто рассчитывая увидеть не младенца, а подушку, завернутую в шаль. При этом, как положено, повторяли, что счастливы, и вспоминали пасторов и жрецов, к которым ходили молиться и просить, чтобы я скорее зачала. Я с благодарной улыбкой выслушивала их ложь и выпроваживала из своей спальни, чтобы они, не дай бог, не дотронулись до моего ребенка.

Приехал Дотун из Лагоса с женой и детьми. Они прибыли накануне церемонии, когда диджей шептал в микрофон «раз, два, раз, два, проверка, проверка». Я была в спальне, сидела над ведром с горячей водой, квасцами и антисептиком и думала, почему все распорядители церемоний всегда говорят именно «раз, два». Муми стояла у двери и следила, чтобы я досидела до конца и моя вагина впитала достаточно пара и сузилась.

— Скоро Акин снова полезет тебе под юбку в темноте, — сказала она и рассмеялась.

Мне бы этого очень хотелось, но я не стала делиться этим со свекровью, чьи непрозрачные намеки на секс меня смущали.

Раньше я бы обрадовалась, что зашла жена Дотуна и избавила меня от гипотез муми о сексуальной прыти ее сына, а также от пара, который жег вагину так, будто туда сунули стручок острого перца. Но сейчас все внутри меня загорелось пуще прежнего, когда я встала и обняла свою плачущую невестку. Аджоке заплакала, уткнувшись в мое голое плечо, и я взяла ее за руку, испугавшись, что она слетит с катушек и выльет мне на голову кипяток с квасцами. Я не сомневалась, что она в курсе, и боялась опозориться в счастливейший день своей жизни.

Но Аджоке отпрянула и рассмеялась утробным смехом, который, казалось, зарождался в глубине ее существа и, сотрясая все тело от кончиков пальцев ног, наконец вырывался изо рта.

— Как милостив наш Господь! Как милостив наш Господь, — улыбалась она, и беспримесная радость и облегчение в ее глазах напомнили мне то, что я сама испытала, впервые взяв на руки свою дочь. На семейных сборищах Аджоке никогда не говорила со мной о детях; она вообще мало разговаривала, что со мной, что с остальными. При виде столь несвойственного ей проявления эмоций я удивилась. Мне стало стыдно. Я снова обняла ее, чтобы она не видела мои глаза. Муми присоединилась к нашему объятию. Меня окружил смех, их и мой собственный. Радостные возгласы Аджоке вонзались мне в сердце, будто его кололи вилкой.

Всю церемонию имянаречения Оламида орала, и, если бы не микрофон, никто не услышал бы викария, называвшего ее двадцать одно имя. Я поднялась в комнату, покормила ее, и она уснула. Праздник внизу продолжался до раннего утра. Сначала играла живая группа, но и когда они ушли, продолжили подавать угощения, а пиво текло рекой, пока большинство гостей не уснули прямо на синих металлических стульях. Я не участвовала в торжествах, даже когда пришел пьяный Акин, начал распевать любовные песни и попытался утащить меня вниз. Я не была готова оставлять ребенка с кем-то еще, даже со свекровью. Я думала о матери. Будь она жива, я оставила бы Оламиду с ней, а сама пошла вниз танцевать.

На следующее утро Оламида проснулась первой. Меня разбудил ее плач. Я искупала ее и покормила грудью. Вскоре она опять уснула на груди. Я подождала, пока ее ротик перестанет крепко цепляться за сосок, и примотала ее к спине покрывалом. Потом спустилась вниз завтракать.

Ступив на верхнюю ступеньку лестницы, я закричала. Спотыкаясь, побежала вниз, продолжая кричать и держась за перила. У подножия нашей лестницы лежало безжизненное тело Фуми. На ней была розовая ночнушка, подобных которой я никогда не видела: она держалась на одной бретельке, левой, и обнажала правую грудь. Вот, значит, как легко переманивать мужчину из супружеской постели, подумала я, продолжая кричать и приподнимая голову Фуми, лежавшую в луже крови. Всего-то нужна розовая ночнушка да голая желтая сиська.

Тело Фуми уже остыло. Я затрясла головой и выкрикнула ее имя. Свекровь сбежала вниз по лестнице, кое-как завязывая покрывало на груди. Акин и Аджоке бежали следом.

— Что случилось? — воскликнула муми, хотя стояла рядом со мной и видела все то же, что и я.

— Фуми? — Акин, прищурившись, смотрел на жену, будто не узнавая ее. Он дохнул на меня чесноком и перегаром.

Муми села на колени рядом со мной, взяла руку Фуми, отпустила ее, и та безжизненно упала на пол. Она попыталась просунуть палец сквозь стиснутые зубы Фуми, окликая ее по имени, но безуспешно.

— Ах, какая незадача, какая незадача! — проговорила муми и встала. Всплеснула руками и начала приплясывать. Потом ударила себя по голове, прошлась влево и вправо, согнула колени и несколько раз вскрикнула. — Я никогда за это не расплачусь; ах, горе мне, горе! Фуми, что мне сказать твоей бедной матери? Какая незадача!

Аджоке догадалась проверить пульс и сердцебиение. Она склонилась над Фуми, а я прильнула к Акину и впилась ногтями в его руку. Муми продолжала бить себя по голове, но затихла, когда Аджоке подняла голову и посмотрела на нас.

— Она умерла, — тихо произнесла Аджоке.

— Ах! Мне конец! Фуми! Ах! Теперь мне никогда не расплатиться! Я в вечном долгу, — закричала муми и снова начала приплясывать.

— Что происходит?

Мы повернулись к лестнице. Наверху стоял Дотун в одних трусах.

Я зажмурилась. Почему она выбрала именно сегодняшний день, чтобы умереть? Почему не сделала этого в другой день, не связанный с моей Оламидой и ее церемонией имянаречения? Я понимала, что так думать нехорошо и мне должно быть грустно. Но мне не было грустно. Я чувствовала лишь досаду от причиненного мне неудобства и злость оттого, что Фуми перетянула на себя внимание.

Кровь Фуми не отмывалась, и в итоге мы переложили плитку в гостиной. Иногда я вставала под лестницей, где нашла ее тело, и смотрела вверх. Ждала, что она появится на лестничной площадке и продефилирует вниз по ступенькам в туфлях на каблуках, которые носила дома. Когда она цокала по плитке, казалось, будто кто-то забивает гвозди в бетон. Я все ждала, что она появится на пороге и вытянет руку, чтобы я полюбовалась ее новым маникюром. Бывало, я терла окру в миску с водой и чувствовала ее взгляд на своем затылке, но, когда оборачивалась, позади никого не было, лишь дверь кухни раскачивалась взад-вперед. Не было ее и в комнате, где она спала с моим мужем. Даже ее одежда пропала из шкафа: остались лишь пустые вешалки, которые ее сестра не забрала с собой, когда приезжала за ее вещами.

Сестра Фуми оказалась ее точной копией, разве что на полголовы выше. Я трижды взглянула на ее шлепанцы и лишь тогда убедилась, что передо мной не Фуми на каблуках. Она ни с кем не разговаривала, молча собрала вещи и затащила их в машину. Я испытала облегчение, когда она уехала. Я ждала скандала и даже пощечин за то, что пережила соперницу. Думала, меня наверняка заподозрят в скоропостижной смерти Фуми. Я боялась, что кто-нибудь предположит, что это я спустила бедную девушку с лестницы, но, кажется, никто так не думал. Все сошлись во мнении, что ночью после церемонии имянаречения Оламиды Фуми, сонная и, вероятно, пьяная, споткнулась на лестнице и разбила голову.

На похороны я не пошла; муми считала, что родственников Фуми это разозлит. Акин ходил один и, не считая одного угрюмого вечера и нескольких выпитых бутылок пива, кажется, совсем не горевал о ее смерти. Не сидел, глядя в одну точку, не срывался на дикторов телевидения или табуретку на проходе, не напивался в барах и не блевал в коридоре, ввалившись домой под утро.

Вечерами он пел Оламиде песенки, которые придумал сам, и читал вслух газеты. Дочери не исполнилось три месяца, а она уже знала все о работе комитета по конституционным изменениям и учредительном собрании. Я обожала смотреть, как муж рассказывал дочери то, чего она совсем не понимала. Эта картина казалась такой идеальной и сюрреалистичной, что мне хотелось нажать паузу и остаться в этом моменте навсегда.

Постепенно я забыла о Фуми как о кошмарном сне.

Вскоре Акин полез мне под юбку ночью, как и предсказывала муми. Потянувшись ко мне через спящую Оламиду, он сжимал мою грудь и шептал, что нам надо завести еще ребенка. Но хотя муми вставила три пальца в мою вагину и заявила, что та сузилась достаточно и можно перестать сидеть над квасцами, я была не готова возобновить сексуальные отношения. Я сказала об этом Акину, но тот проигнорировал мои слова и соблазнил меня грезами о прекрасной жизни с еще одним ребенком.

Как всегда, я не устояла перед его хриплым голосом.

Оламида вырастет, и кожа ее потемнеет и станет не коричневой, как у Акина, а черной, как у меня и моей матери. Ее кожа будет черной как ночь, а под жгучими солнечными лучами будет казаться, что она излучает неземное сияние. Она получит все награды, и в школе во время церемоний награждения я буду вставать и аплодировать, чтобы все вокруг сразу понимали: это мой ребенок. Естественно, она поступит в университет, станет врачом или инженером, изобретателем, лауреатом Нобелевской премии по медицине, химии или физике.

Я видела все это в ее глазах, когда кормила ее грудью, и гордилась ею заранее.