Когда бандиты наконец явились, они вели себя как группа заблудившихся людей, которые пришли к нам спросить дорогу. Их английский был безупречен; они сели в кресла, как гости, и попросили принести им попить («никакого алкоголя, пожалуйста, мы же на работе»). Потом они наставили на нас пистолеты и попросили принести все электронные приборы.

Сначала это действительно напоминало визит, а не нападение. Один грабитель даже сказал «спасибо», допив бутылку лимонада. Мы погрузили электронику в фургон, вернулись в дом и через несколько минут услышали выстрел, а потом крик, прорезавший ночную тишину. Раздались еще выстрелы и гулкое эхо, которое запомнится жителям нашего квартала надолго и еще несколько месяцев будет преследовать их в кошмарах, заставляя просыпаться в холодном поту и с пересохшим горлом.

После первого выстрела Акин толкнул меня на пол и накрыл собой. Так мы и лежали, стараясь дышать как можно тише. Фуми тоже была где-то в гостиной; она скулила, пока Акин на нее не шикнул. Мы лежали на полу до рассвета; Акин ни разу не шевельнулся, даже когда Фуми спросила, не собирается ли он и ее закрыть от пуль.

Утром мы встали, и Фуми заплакала.

— Ты меня не любишь, — сказала она Акину. — Тебе совсем на меня плевать.

Акин не ответил. Он спросил меня, цела ли я, и пошел проверить, как там наши соседи. Я поднялась в комнату, а Фуми осталась в гостиной одна.

Оказалось, стреляли в мебель, стены и окна автомобилей. Никто не пострадал, хотя мистер Фатола упал в обморок, увидев бандитов на пороге. Он пришел в себя, когда они уже ушли: жена плеснула ему в лицо ледяной воды. Местный комитет направил петицию в полицейский участок Айесо: охотники, которых мы наняли, сообщили, что в день ограбления никто из полицейских не вышел на дежурство. Услышав об этом, миссис Оджо сказала, что среди грабителей ее дома был один из полицейских. Она, как всегда, говорила с британским акцентом. Но никто не обратил на нее внимания. Полиция явно была причастна к ограблению, но не станут же они в нас стрелять? Мы не верили, что все настолько плохо.

Пока Ийя Болу волновалась из-за грабителей, мои мысли были заняты другим. В моем животе рос ребенок, и в этот раз даже УЗИ-аппараты со мной соглашались. Я заткнула глянцевый снимок УЗИ за зеркало в деревянной рамке в верхнем углу, чтобы видеть его по утрам, когда причесывалась. Я ела фрукты, а по вечерам Акин готовил мне тушеные овощи. В его рагу часто попадались камушки, но я не жаловалась. Я отказалась менять гардероб: хотела, чтобы моя добеременная одежда обтягивала живот. Я ходила в старой одежде, пока одно мое платье не порвалось от подмышки до колена, когда я встала на воскресной службе помолиться вместе со всеми.

С тех пор меня прозвали «беременной в лопнувшем платье» и продолжали звать так даже после родов. Но мне было все равно, что в церкви на меня показывали пальцем и смеялись, прикрывая ладонью рот, когда все исполняли псалмы или читали Никейский символ веры. Я обрела бессмертие и стала частью бесконечной жизненной цепи. Во мне шевелилась новая жизнь, и вскоре должен был появиться ребенок, которого я назову своим. У меня наконец будет что-то свое — не мачеха, не сводный брат, не отец, один на двенадцать детей, не муж, которого мне приходилось делить с Фуми, а только мой ребенок.

Эти мысли приносили столько счастья, что мне становилось страшно. Не верилось, что человек может быть таким счастливым и везучим. На ранних сроках беременности я не раз выпускала руль и клала обе руки на живот, расставив пальцы и пытаясь обхватить его целиком. Мне казалось, что живот может лопнуть, а ребенок — просто выпасть на пол «фольксвагена», так как за бесконечной радостью прошедших месяцев должна прийти волна неудач.

Другие автомобилисты принимались сигналить и кричать, и я понимала, что если буду и дальше держаться за живот, то скорее потеряю ребенка в аварии. Но, к моему удивлению, в аварию я ни разу не попала. Это окончательно убедило меня, что несчастье скоро постучится в дверь. Что нельзя быть такой счастливой и скоро меня ждет расплата. Тогда я стала пытаться предусмотреть все, что может пойти не так. Я стала ласковой с Фуми, рассказывала ей, что любит Акин: от его любимого цвета помады, ярко-красного, который на ней выглядел бы вульгарно, до способа приготовления бобов — побольше воды и перца. Я была готова с ней делиться. Мужчина не вещь, его нельзя забрать себе целиком; у мужчины может быть много жен, но мать у ребенка всегда одна. Одна.

Беременность протекала хорошо, хотя я ждала худшего. Врачи радовались, когда я приходила на прием. К третьему триместру я перестала тревожиться и начала наслаждаться беременностью. Я наслаждалась болью в пояснице. Хвасталась тем, как у меня раздулись стопы, и бесконечно жаловалась на невозможность найти нормальное положение для сна. Это было лучшее время в моей жизни.