Ты в моей крови, как священное вино…

Джонни Митчелл

Афины

Он думал, что они никогда не вернутся, что это просто немыслимо после всего пережитого и увиденного. Но три месяца спустя снова оказались здесь, что-то притягивало их сюда, почти как в свое время Чейза. И вот ясным, солнечным сентябрьским утром они пили кофе на веранде таверны на улице Матоянни района Плака.

Доджсон читал «Афины ньюз». Билли рисовала с натуры вход в студию художника, находившуюся справа от Доджсона: густая тень на стенах, старый латунный фонарь, открытое окно с красной рамой. Доджсон отвлекся от своей газеты и увидел спокойную сосредоточенность у нее на лице, Билли ловко и уверенно рисовала пастелью в своем альбоме, а пальцы были испачканы оттого, что она слегка размазывала рисунок, смягчая детали.

В последнее время Доджсон читал газеты с непривычным для себя интересом.

Особенно его взволновала пара событий.

Греческое правительство наконец сложило свои полномочия. Наблюдатели предсказывали это еще несколько месяцев назад. Но теперь, когда это наконец случилось, началась серьезная драка за посты.

Его интерес к Греции не угас. Он старался как можно тщательнее следить за игроками этой политической драмы. Один ему особенно нравился. Что любопытно, это была женщина.

Гора Святой Елены в штате Вашингтон снова начала извергаться. Геолого-разведывательная партия исчезла, среди них было два известных геолога и писатель-натуралист, которого Доджсон встречал много лет назад. Но следил он за этой историей не столько ради новостей о писателе, сколько из-за того, что через несколько дней после извержения появились упоминания о странной волне преступности, захлестнувшей близлежащий город в течение одной ночи.

Впрочем, пока эта тема не получила дальнейшего развития.

В Париже наконец-то казнили иранского террориста. Хорошо, что они все же нашли в себе хотя бы немного мужества.

– Во сколько они открываются? – спросила Билли. – Знаю, ты мне говорил, но я забыла.

– В восемь.

– А сейчас сколько?

Он посмотрел на часы.

– Двадцать пять минут восьмого.

– Я почти закончила. Подожди еще секундочку.

– Не торопись.

– Нет. Мы же должны успеть, пока туда не набежали толпы, помнишь?

Доджсон поймал взгляд официанта.

– Пожалуйста. Э-э… счет? – сказал он, подбирая слова по-гречески.

Мужчина кивнул и поспешил внутрь. Афины, похоже, были единственным городом в Греции, где все торопились.

Нет. Неправда. Ксения тоже всегда торопилась.

– Роберт, ты хорошо говоришь по-гречески.

– Конечно. Моего греческого хватает, чтобы заказать еду и попросить счет. И найти туалет. Еще, может быть, чтобы сесть в нужный автобус. Вот и все.

Она наклонилась к нему через столик и улыбнулась.

– Скажи: я тебя люблю.

– Я тебя люблю.

– По-гречески, дурачок.

– Σ' αγαπώ. Правда, люблю.

– Скажи: «Я хочу тебя трахнуть».

– θέλω να σε γαµήσω. Правда, хочу.

– Я надеюсь.

Он узнал за это время много новых слов и фраз, даже выучил основы грамматики. Все-таки странно изучать язык, которым практически не пользуешься. Доджсон не занимался ничем подобным со времен учебы в колледже. Но обнаружил, что это помогает расслабляться и думать – и то и другое было ему очень важно, чтобы продолжать писать о Марго. Книга давалась нелегко. Но, возможно, именно поэтому она пока что казалась ему самой лучшей из всего, что он написал за свою жизнь.

– Что скажешь?

Билли показала ему набросок. Дверь, окно, тень. Она все идеально изобразила. Рисунок выглядел просто и изыскано. Билли хорошо подмечала естественные цвета предметов и отображала их в нужных оттенках. В рисунке было что-то от импрессионизма, реализма и даже немного от Джорджии О'Кифф.

– Я думаю, у тебя потрясающе получилось. За то время, что я тебя знаю, всего за несколько месяцев ты…

– Расцвела?

– Да, необычайно.

– Распустилась?

Он рассмеялся.

– Без сомнения.

Доджсон наблюдал, как она собирает мелки пастели в коробку, потом убирает коробку и альбом в свой маленький черный рюкзак.

– Рада, что ты так считаешь, Доджсон. Я беременна.

– Подожди, что?

– Я говорю, что беременна. Оплати счет. Я тебе все расскажу.

* * *

Они медленно брели по пологому склону к Акрополю. Дорога была почти пустой. Они могли оказаться среди первых посетителей. Позже по ней будет следовать поток машин и автобусов, набитых туристами со всех концов света. Доджсон уже один раз видел это и не хотел повторения. Толпа отвлекала его от осмотра развалин. Билли никогда не бывала здесь. Она собиралась приехать в Афины в конце своего первого путешествия. Но тогда им обоим хотелось поскорее уехать.

– Верно, – сказала она, – это случилось на Миконосе. Возможно, это прозвучит странно и ужасно по-женски, но я даже могу определить точный день. В наш третий или четвертый раз. Я чувствовала, что тогда что-то случилось, чертовы таблетки! Думаешь, такое возможно?

– С тобой возможно все, – рассмеялся он.

– Роберт, ты же не против? Правда, не против? Еще не поздно.

– Я более чем не против. Боже мой, да я счастлив! Мы справимся. Помнишь о правах на экранизацию «Убийственного сезона»? Моему агенту удалось заинтересовать сразу две киностудии. Моя черная полоса закончилась. Черт, ты ведь тоже продаешь свои картины. Думаю, у нас все будет замечательно. Но пока остановимся на одном, хорошо?

– Может, на двух? Чуть позже.

– Может, и на двух. Ты готова быть работающей мамой?

– А ты?

Он рассмеялся.

– Конечно. Думаю, да. Почему бы нет?

Доджсон остановил ее, развернул к себе, обнял и поцеловал. «И это правда», – подумал он. Все равно он большую часть времени будет проводить дома. Писать, когда у тебя ребенок?

Легко.

Он и сам мог определить день. Если она говорила, что это был их третий или четвертый раз, то он точно знал, когда он случился – тогда они были особенно близки и нежны друг с другом. Она еще заплакала и попросила не бросать ее, они уже боялись, сами не зная чего именно, но дурное предчувствие охватило их, и он пообещал, что не оставит ее. Еще подумал, как быстро и сильно они сблизились, и спросил: «А вдруг ты сама от меня уйдешь?» Он запомнил ее ответ: «Долго придется ждать, Доджсон. Ты столько не проживешь».

Ветер растрепал ее волосы.

Внезапно его посетила одна мысль. Сначала она показалась ему странной, но затем он изменил свое мнение. Ведь тогда, на горе, Лейла протянула ему ребенка.

И, возможно, это было не проклятие. Возможно, он просто узнал о положении вещей. Колесо повернулось.

«Теперь у меня есть Билли», – подумал он.

И это обнадеживало.

На вершине холма они купили билеты и пошли дальше. Остановились посмотреть на театр Диониса, находившийся далеко внизу, затем поднялись по каменным ступеням к Пропилеям. Билли подняла голову, посмотрела на громадные дорические колонны впереди – яркие солнечные лучи падали на белый мрамор, возвышавшийся на фоне безоблачного голубого неба, – и не сдержала восхищенного возгласа.

– Господи Иисусе, – прошептала она.

Доджсон засмеялся.

– Иисус не имеет к этому никакого отношения. И поверь мне, ты еще толком ничего не видела.

Это место приводило его в необычайное волнение, даже восторг. Без преувеличения, слово было самым подходящим. Ему хотелось не идти, а бежать по этим длинным широким ступеням. Но он не спешил, смаковал удовольствие и чувствовал, что она поступает точно так же, возможно, даже в еще большей мере. Он почти представлял себе, как смотрит на все это ее глазами, глазами художника. «Mάτια µου, – подумал он. – Что означает «ты мои глаза». Глаза, которыми я смотрю на мир».

Без толп туристов место выглядело великолепно. Они шли совсем одни, держась за руки, в тишине, которую нарушал только легкий ветер.

На самом верху они обернулись, и Акрополь предстал перед ними весь целиком – все строения на широкой центральной возвышенности разом открылись их взору. Элегантный храм Афродиты Ники, Эрехтейон с изящным портиком Кариатид. А справа – Парфенон, этот храм поручил построить Перикл, чтобы выразить афинянам свое «вечное почтение».

И он смог его выразить. Массивный и безмятежный, Парфенон казался просто колоссальным, по человеческим меркам. Золотистое сияние окружало его, а прямо над крышей простиралась чистейшая синева неба, как будто боги сговорились наделить это место такими яркими красками. А тени на каннелюрах его колонн были острыми, как лезвия.

Доджсон посмотрел на Билли, и она расплакалась.

– Всю мою жизнь, – прошептала она, – с самого детства, я смотрела на фотографии этого места. Просто… фотографии. Но сейчас… ты чувствуешь? Чувствуешь, Доджсон?

– Да, чувствую.

Он никогда еще не испытывал такого умиротворения, такого восхищения грандиозным великолепием, гармонией, красотой. Он был потрясен.

Ощущал себя обновленным.

«Чейз, – подумал Доджсон, – так вот что вы чувствовали? Нечто подобное?»

– Только посмотри на нас! – засмеялась Билли. – Мы словно пара ребятишек! Ты плачешь! Ты тоже, Доджсон! Ты тоже плачешь.

Он не знал, плакал ли оттого, что увидел ее лицо, полное счастья, или оттого, что нашел свою утраченную радость жизни, но она была права.

«Вот где она, настоящая Греция, – подумал Доджсон. – Я ошибался. Какой же я был дурак. Не на пляжах, не в тавернах или кафе. Она в этом миге, в этом месте, в этом духе, которым здесь все пропитано. Древний мир все еще награждает и просвещает мир новый своими героическими воззрениями о том, на что способна человеческая душа в своем лучшем проявлении».

Они шли молча. Вскоре Билли села, а Доджсон стал наблюдать, как она рисует. Весь свет и все тени.