О, что за ужас во внутрь чужую внутренность прятать, и, глотая тела, утучнять ненасытное тело!
Овидий «Метаморфозы», пер. – А. А. Фета
День первый
Гавань пробуждалась.
Рассвет только окрасил в пурпурный цвет каемку неба, а рыбаки уже обходили свои шлюпки, проверяли ловушки и сети, затем направлялись к кафе у причала и ждали, пока его хозяин приготовит им хороший крепкий кофе.
Они курили и смотрели на волны. Море было уже не таким бурным. По крайней мере, в этой части острова они могли рассчитывать на улов.
Топорща перья на макушке, проснулся пеликан. Его яркие красные глаза заметили какое-то движение у себя на спине. Насекомое. Длинная, змеиная шея повернула голову на девяносто градусов, и оранжевый клюв вытащил жучка из перьев. Затем он начал чистить свое оперение. Рыбак, сидящий за столиком в кафе, окатил пеликана водой из ведра. Птица уже привыкла к таким выходкам. И наклонила голову, приветствуя человека.
Кошки, крадучись, бродили по узкой полоске песка перед кафе, пролезали под брюхом лодок, стоявших на крепежных блоках и ожидающих ремонта. Их носы дергались от запаха разложения. Пара щенков-дворняжек выбежали на площадь навстречу друг другу и стали играть.
Утро было теплым и ветреным.
Цветочник проснулся около стены, завешанной фотоснимками, на которых он со своей корзиной за плечами улыбался многочисленным «полароидам», «никонам», «кодакам».
Дафна – беременная жена Костаса Мавротополуса – распахнула бирюзовые решетчатые ставни их спальни и выглянула в окно с цветником, в котором росли красные и желтые цветы. Затем обернулась и улыбнулась спящему мужу.
В баре «Рассвет» на другой стороне города голодная полосатая кошка безнадежно следила за чайкой, сидевшей на камнях у берега. В самом баре его владелец Джорджио определялся с музыкой для вечера и остановил свой выбор на альбоме Вангелиса и Ирен Папас. Еще одно дело сделано заранее, и сегодня он сможет отдохнуть на пляже с молодой француженкой.
В магазине через два дома от бара городской плотник передвинул козлы к бетонному выступу у моря. Чтобы стружка не летела в магазин – у него было много заказов на починку и переделку мебели. К тому же предстояло сделать новые столы и стулья к началу туристического сезона.
Лагерь около Райского пляжа все еще спал. Прошлой ночью здесь проводили вечеринку. Никто не требовал соблюдать часы тишины, и таверна работала всю ночь до рассвета. Поэтому обитатели лагеря пока не проснулись и не видели, что волны в этой части острова по-прежнему высокие, а ветер – сильный.
В двух километрах от основного пляжа во влажном морском гроте, омываемом высокими волнами, гнило обнаженное тело Лейлы Наркисос. Она лежала на спине в неглубокой луже стоячей воды.
Крабы уже принялись обгладывать ее лицо и тело. Глаза, губы, уши и нос исчезли. Как и большая часть внутренних органов. То, что осталось, было белым и раздутым, ноги скрещены, а руки – широко разведены, как у распятого Христа. Ее оставили здесь на милость моря. Вода у входа в грот была глубокой и прозрачной почти в любую погоду, но теперь она бурлила жизнью: здесь собрались крабы и рыбы, которые знали, что там, за узким каменистым порогом, – смерть и обильное пиршество.
К середине дня все кафе у пристани заполнились людьми. Два туристических лайнера встали на якорь в гавани, один – с немцами средних лет, другой – с американскими пенсионерами. Прагматичные хозяева магазинов, до этого включавшие на площади рок-н-ролл, теперь поставили веселые греческие мелодии, исполняемые на бузуки, чтобы у пожилых туристов появилось настроение покупать матросские кепки, шали, бижутерию, греческое вино рецину и расписанный фарфор.
Около четырех дня к причалу подошла «Наяда» с самой большой за последнее время группой туристов, в основном молодежью. После того как судно вышло из Пирея и отправилось в круиз по островам, это была его первая остановка.
В кафе снова включили рок-н-ролл.
Никто не обратил внимание на высокого и мускулистого американского бизнесмена в легком летнем костюме, который сошел с корабля с одной большой кожаной дорожной сумкой и портфелем. Он заинтересовал только пожилую гречанку, сдававшую комнаты около ветряных мельниц и умевшую сразу заприметить тихого надежного жильца, готового платить слегка завышенную цену.
Джордан Тайер Чейз покинул «Наяду» как раз в тот момент, когда Жерар Садлие, Рут и Дюлак проснулись в лагере около Райского пляжа и неподалеку от того места, где Билли Дюрант, Роберт Доджсон, Мишель Фавр и Дэнни Хикс разложили свои пляжные коврики и загорали на солнце.
День тянулся долго, пока не перетек в вечер.
В пять часов двадцать пять минут Билли Дюрант выключила душ и посмотрела сквозь рифленое стекло на окне ванной.
Ей показалось, что за ней кто-то следит.
Но в спальне никого не было, а входную дверь она надежно заперла. Билли не дала ключей даже Доджсону.
С тревогой в сердце она вернулась в душ.
Мишель Фавр и Дэнни Хикс проходили мимо стойки с разноцветными открытками около бара «Монпарнас», когда обоим почудилось, что кто-то идет за ними следом и даже касается их локтей.
Они остановились и одновременно обернулись.
Но никого не увидели.
В пять часов сорок пять минут Ксения Милиорис дремала в своей комнате. Ей снилось, что кто-то входит в ее дом с крыльца через стеклянные двойные двери и начинает рыться в ее сумочке. Сон был очень реалистичным.
Настолько, что проснувшись, она первым делом потянулась к прикроватной тумбочке.
Она точно не помнила, сколько у нее в сумочке денег, поскольку уже три дня не ходила в банк, чтобы положить на депозит свои чаевые. Но, по ее подсчетам, пропало три тысячи двести драхм, или примерно сорок американских долларов.
Ксения попыталась вспомнить свой сон, который, похоже, оказался и не сном вовсе, понять, как выглядел вор. Мужчина или женщина? Высокий или низкий?
Но ничего вспомнить не удалось.
Ксения приняла душ и оделась. В комнате было жарко и влажно. Она открыла стеклянные двери на крыльцо и выглянула на улицу. Около перил заметила кучку обгоревшей бумаги. Самая нижняя не сгорела целиком.
Банкнота достоинством в пятьдесят драхм.
Возможно, все дело было в едком коричневом мыле, но ожоги на ее лице внезапно сильно заболели.
Ему все еще нездоровилось. Чертова простуда не проходила.
Чейз шел мимо отеля «Рамецо» и дорогих магазинов. Элейн любила шоппинг. В витрине он видел шубы из лисы, норки и соболя, уникальные украшения из золота и серебра с этикетками римских и парижских производителей. Даже продавцы выглядели шикарно: мужчины – как с обложки журнала «GQ», женщины – «Vogue» и «Elle», большинство достаточно молодые.
Он не обратил на них внимания.
Он искал кое-что. Кое-кого.
«Я узнаю, когда найду тебя», – думал он.
И что тогда?
Было около семи, Чейз уже успел принять душ, побриться и переодеться. Он снял замечательную комнату в районе Маленькая Венеция – просторную, чистую, тихую. Окна смотрели на море, дом находился прямо над ним. Во время прилива вода поднималась на пять или шесть футов над фундаментом здания, и было заметно, как она прибывает или убывает. В настоящей Венеции Чейз никогда такого не видел. А лежа на кровати, он мог любоваться заходом солнца.
Хозяйка сказала, что кроме его комнаты еще сдавалась только одна, и она находилась тремя этажами выше. Чейз предполагал, что это отражалось на цене. Стоила комната дорого. Он знал, что за такие деньги может найти жилье и получше, но ему нравилось смотреть на закаты.
И теперь, когда солнце клонилось к горизонту, вместо того чтобы сидеть у окна с бутылкой вина или найти уютную таверну у моря и поужинать, Чейз бродил по улицам, а его телепатическое чутье остро реагировало на все вокруг. Но ему хотелось выпить бутылку вина, в память о Тасосе.
Проходя мимо бара «Арлекин», он обратил внимание на молодую гречанку, которая в одиночестве курила на террасе. Для баров время было еще слишком раннее. Он подумал, что женщина, скорее всего, работает здесь.
На щеке у нее виднелся пластырь.
Женщина казалась суровой и сердитой.
Чейз что-то почувствовал в ней. Не то, что он искал, но все же решил, что она – одна из тех, за кем следовало бы понаблюдать.
Он отправился в гавань по улицам, которые постепенно сужались.
Захотелось есть. На площади стояла маленькая палатка с едой, где он заказал сувлаки – пять маленьких кусочков мяса на шпажке с большим куском хлеба. Он попробовал мясо. Свинина. В последнее время здесь практически невозможно было найти шашлык из баранины.
Чейз прошел вдоль гавани и остановился около тридцатичетырехфутовой яхты, белой и почти новой. Она называлась «Бальтазар». Женщина лет шестидесяти сидела на палубе и потягивала коктейль. На ней была блузка с цветочным узором из слишком дешевого материала для женщины, устроившейся на такой яхте. «Американка», – подумал он. Рядом стоял еще один шезлонг. Пустой.
Он ясно чувствовал исходящую от женщины тревогу.
Чейз даже поморщился. Ему не нравилось сталкиваться с чем-то подобным, но это происходило слишком часто. Проблемы с мужем. Сильные сомнения по поводу дальнейшего брака. Иногда он ощущал, как нечто похожее исходит от друзей. Друг мог улыбаться, но внутри у него все кричало. Бывало и такое. Но что он мог сделать? Сказать: «Привет, я вижу, у тебя проблемы?»
Нет, лучше помолчать и не обострять ситуацию. По крайней мере, сейчас он мог просто пройти мимо.
Он миновал международную телефонную станцию, когда по пути ему встретился этот человек.
Все сигнальные системы его тела отчаянно завопили.
На вид – от двадцати пяти до тридцати. Длинные светлые волосы, маленькие темные глаза. Одежда индийская и неопрятная. Могучее телосложение.
Этот человек только что совершил ужасный поступок.
Чейз попытался сосредоточиться, разобраться, в чем дело, но в человеке ощущалось нечто неполноценное, сбивчивое, словно водопад быстро меняющихся, смешивающихся эмоций. Он смог прочитать удовольствие, ожидание, похоть, но в то же время смерть, отчаяние, а также болезненную извращенную сексуальную энергию, которая, казалось, влияла на все остальное, словно своего рода искаженное суперэго, как будто ему даже не принадлежащее.
Этот человек был… заражен скверной.
Чейз последовал за ним.
Волны ощущений бились, словно клубок извивающихся змей. Чейз осознавал, что этот человек безумен, но дело было не только в этом. Чейза поразила его энергия. Искаженные мысли летели от него во все стороны, словно искры и щепки от взорвавшегося здания.
Чейз потер виски. Головная боль навалилась внезапно, и вызвала ее не простуда.
Чейз уловил боль, ужас и то, как этот человек упивался смертью и кровью. Он остановился и отвернулся, стараясь воспрепятствовать потоку спутанных впечатлений, которые хлынули на него. Теперь физическая боль пронзила все его тело.
– Хватит! – произнес вслух Чейз, прижимая пальцы к глазам.
Девушка-подросток с рюкзаком за плечами оглянулась и посмотрела на Чейза как на психа.
Мужчина свернул за угол и скрылся из вида. Но не из его мыслей.
Давление усиливалось. Образы били его, словно молотки.
Мертвое, раздувшееся тело женщины. Он тащит его. Склоняется над ним. Открытые бледно-голубые глаза. Лицо невозможно опознать. Руки на мокрых холодных бедрах. Потом еще одна женщина, на этот раз живая. Ее тоже тащат. Женщина кричит. Затем опять труп и руки мужчины на холодной груди. Его губы сейчас…
Боже!
Чейз развернулся и побежал. Прочь от этого мужчины! По улицам, обратно в комнату.
И только когда Чейз откупорил бутылку и, весь вспотевший, встал у открытого окна, глядя на закат, он вспомнил про молодую гречанку с сердитым лицом на ступенях бара «Арлекин». Мужчина был убийцей. Она – жертвой.
Каким-то образом они оказались связаны друг с другом.
Линда Макрей бродила по заросшему редкими деревцами склону горы над лагерем и собирала хворост для костра, когда заметила в небольшой рощице женщину.
В тот момент она как раз перевернула палку, которая выглядела многообещающе, но внизу оказалась гнилой, к тому же под ней копошились белые, перепачканные в земле личинки. Она их растоптала. А потом рассердилась на себя.
Из-за того, во что превратились ее сандалии.
Отвращение и мысль, что она убила живых существ, едва не заставили Линду расплакаться. Она не знала, почему у нее возникает такая потребность топтать и ломать. Ведь она не плохой человек. Но такое происходило. Уилл говорил, что она просто злилась на своих родителей. Разумеется, она злилась. Как и Уилл на своих, только она не замечала, чтобы он при этом постоянно что-то ломал.
Линда вытерла сандалии о песчаную почву.
Потом посмотрела туда, где заметила женщину.
Очень красивая женщина в белых струящихся одеждах. Просто идеальная картина – женщина стояла на склоне горы среди нежных молодых деревьев, словно прекрасная греческая богиня из детской книжки. Настолько прекрасная, что у Линды перехватило дыхание. Как жаль, что Уилл не мог ее увидеть. Как жаль, что она не взяла фотоаппарат. Как жаль…
Женщина улыбнулась ей.
И Линда ощутила эту улыбку всем своим телом. Словно ее толкнули!
Она вздрогнула и уронила хворост, который держала в руках. А потом смутилась. И поняла, что ее щеки покрылись румянцем.
Женщина засмеялась.
Ну и хорошо, ведь Линда теперь могла тоже засмеяться, она больше не стеснялась того, что покраснела. Возможно, женщина привыкла к такой реакции, ведь она была такой красивой! Возможно, в ее присутствии все так себя вели.
Женщина кивнула. Приглашая Линду подняться к ней.
Они уезжали на следующий день. Линда не видела смысла заводить новых друзей, но не могла удержаться – эта сногсшибательная взрослая женщина проявила к ней, по крайней мере, легкий интерес. Да и что еще ей оставалось делать после того, как она сначала на нее глазела, а потом уронила хворост? Проигнорировать?
– Привет, – сказала Линда и поднялась по склону.
Женщина теперь стояла вполоборота и по-прежнему смотрела на нее, Линда могла разглядеть очертания ее нежного тела сквозь струящуюся белую ткань. Она действительно напоминала богиню, как будто явилась сюда из кино. И Линда решила, что как только поднимется наверх, несмотря на свое смущение, скажет ей об этом, даже если это и прозвучит совсем странно. Но от красоты этой женщины ее сердце колотилось в груди, а на глаза наворачивались слезы. И это было так трогательно, что она опять едва не расплакалась.
На мгновение Линда даже удивилась, почему ей хочется плакать.
Ведь на сей раз она никому не причинила вреда.
Уилл уже собирался отправиться на поиски Линды, когда увидел, как она спускается с холма.
К тому времени он успел развести костер. Совсем маленький, поскольку жечь костры на пляже было незаконно. Но не помешало бы еще подбросить хвороста.
И вот Линда возвращается с пустыми руками.
Временами она как будто специально испытывала его терпение. Линда вела себя странно, многое забывала, например дни рождения или даже дату их очередного свидания. Он даже начинал сомневаться, насколько она заинтересована в их отношениях. Сам Уилл считал, что любит ее. Но не был уверен, насколько сильно. И в такие моменты это вызывало определенные сложности.
Ни одной веточки. Ни хворостинки!
Он посмотрел на небо. Скоро стемнеет. Подумал, что, похоже, хворост придется собрать ему самому. Но что она там делала? Женщины умеют создавать проблемы. Еще как умеют.
Он встал и подошел к ней.
– Лин, где дровишки?
Никакого ответа.
И почему, черт возьми, она улыбается? Может, она там травку курила?
«Ладно, – подумал он. – Улыбайся. А между тем внизу вкусная рыбка ждет, чтобы стать кое-кому ужином».
– Эй, что ты там делала? Руку, что ли, сломала?
Подойдя поближе, он понял, что Линда не улыбалась. Ее губы были растянуты, но Уилл почувствовал – что-то здесь не так. Похоже, она плакала.
Он тут же перестал на нее сердиться.
– Эй, милая, с тобой все хорошо?
На мгновение Уиллу показалось, что сейчас она пройдет мимо, ничего не сказав, и это было бы странно даже для угрюмой Линды. Он успел мельком заметить на склоне женщину в белом, когда Линда подняла к нему свое лицо, и тут он понял, что она пришла не совсем с пустыми руками – в ладони девушка сжимала короткий толстый брусок с заостренным концом. Уилл даже не успел закричать, только захрипел и посмотрел на ее лицо, мокрое от слез, розовых слез, смешавшихся с кровью, которая вытекала из ее разбитого черепа, когда она вонзила острие ему в шею чуть выше адамова яблока и провернула его.
Через мгновение он тоже был мертв.
Она стояла перед ним обнаженная, и ее кожа сияла в тусклом мерцающем свете его свечи.
Он даже не пытался связать ее присутствие здесь с кучей гниющей плоти и костей, лежавшей между ними на полу пещеры. Они были одним и тем же и в то же время чем-то совершенно разным. Его не беспокоило зловоние разложения. Он ощущал только слабый запашок и чувствовал скользкий ил под сандалиями. Но труп ничего для него не значил. Он даже не помнил, как притащил его сюда из церкви. И уж подавно не помнил, что делал после этого.
Она обратилась к нему. Сочные полные губы, казалось, начинали двигаться на долю секунды позже звучащих слов.
– Скажи, чего ты хочешь.
Он ничего не ответил, просто стоял, но все же она кивнула.
– Это твое, – сказала женщина.
И он понял, что она имеет в виду. Но не просто так.
Она назвала ему цену.
Он согласился.
За то, о чем он просил, цена оказалась невелика. Ее губы снова задвигались, но артикуляция плохо совпадала с речью.
– Сделай это, – сказала она, – потом возвращайся ко мне.
Он кивнул и попятился, эрегированный член терся о тонкие свободные брюки.
– Я сделаю так, что ты переродишься.
Он заметил, что стены пещеры покрыты влагой.
Внезапно она исчезла.
Он увидел, что крабы роятся вокруг тела, унося в клешнях кусочки плоти, разбегаются во все стороны, иссиня-черные и блестящие в пламени свечи.
Прикрыв свечу ладонью, он быстро направился к выходу из пещеры, слыша, как ракушки трещат у него под ногами, а затем поднялся по козьей тропе на вершину горы.
Луна сияла ярко. Садлие остановился, тяжело дыша. Он задул свечу. Увидел, как лунный свет сверкает на волнах, как по небу плывут яркие белые облака.
Она оказалась рядом, повернулась к нему и улыбнулась. Она снова была обнажена.
Садлие видел, как она выпрямилась во весь рост, мускулы на ее икрах и плечах напряглись, кожа обтянула белые кости, а ее широкая улыбка напоминала оскал черепа или дикого зверя. С грацией парящей птицы она бросилась в море.
Поверхность воды ничто не потревожило.
Он развернулся, чувствуя, что замерз, и отправился обратно в лагерь выполнять обещанное.
Женщина окинула его оценивающим взглядом – судя по всему, он не произвел на нее особого впечатления.
В половине двенадцатого бар «Арлекин» был полон посетителей, и гречанка-официантка, разносившая напитки для бесконечного потока клиентов, выглядела слишком измотанной, а эта незнакомка так открыто его рассматривала, что он решил попытать счастья. Возможно, удастся что-нибудь выяснить.
Она была красивой. Густые рыжие волосы. Светло-голубые глаза. Просто роскошная женщина. За те шестнадцать лет, что он провел с Элейн, Чейз изменял ей только дважды. Первый раз – за год до их свадьбы. Это была последняя отчаянная попытка порвать крепнущую связь с ней и продолжать жить одному, ведь до того момента другого он просто не знал. Чейз благодарил Бога за то, что у него ничего не получилось. Второй раз случился недавно, это стало ошибкой и продлилось совсем недолго. За исключением самого факта измены, это ничего ровным счетом не значило, никак не повлияло на его чувства к Элейн, а горькие воспоминания о произошедшем к этому моменту почти выветрились.
Такого больше не повторится. Он был в этом уверен.
Хотя эта рыжеволосая красотка могла соблазнить даже святого.
На самом деле ему льстило ее внимание.
Чудесным образом место рядом с ней только что освободилось. Чейз сел и заказал себе напиток.
Он отметил несколько ее особенностей. Взгляд слишком открытый, как будто она раздевала его глазами – эта неприятная мужская привычка казалась не такой оскорбительной, когда нечто подобное позволяла себе женщина. Возможно, потому, что женщины поступали так гораздо реже. Улыбка – хладнокровная и язвительная, – воспринималась как вызов. Поза крутой девчонки. «Я тут сижу, – говорила ее улыбка. – И никуда не ухожу. Хочешь узнать, почему?»
Но больше он ничего о ней сказать не мог. Только то, что находилось на поверхности, что она сама позволяла ему увидеть. Возможно, она была пьяна или сильно навеселе, тогда все становилось понятно. Или он опять натолкнулся на очередное «белое пятно».
– Я не должна этого делать, – сказала она.
Играла громкая музыка, но он хорошо слышал ее голос. Самому же Чейзу пришлось чуть ли не кричать.
– Что делать?
Она наклонила свой бокал.
– Алкоголь. Сигареты. Кстати, у вас есть закурить?
Он вытащил свою пачку и зажег для нее сигарету. Их взгляды встретились, пока она делала первую затяжку. У нее были изумительного цвета глаза.
Что-то в ней показалось ему знакомым.
– Мы раньше встречались?
Она с шумом выдохнула дым.
– Думаете, вы забыли бы об этом?
Чейз рассмеялся.
– Извините. Да, я бы точно не забыл. Но что-то…
– Сомневаюсь. Если только вы не бывали в Париже.
Он бывал, но не часто. Потом вдруг понял.
– Вы – модель.
– Как догадались?
– Я же телепат.
– Ну конечно. – Она закашлялась. – Черт бы побрал эту гадость.
– Вам нельзя курить?
– И пить. Легкие изношены, сердце тоже. Врачи говорят, они меня убьют.
– В вашем-то возрасте?
– Боюсь, что да. Первый инфаркт я перенесла год назад. Кажется, это было год назад.
– Тяжела жизнь у моделей.
– Тяжелее, чем вы думаете.
– Но вы не из Парижа.
– Из Парижа. Или вы о том, что я родилась не там? Нет.
– А где? Не могу распознать акцент.
– Вам и не надо. – Ее голос стал скучным и невыразительным. Она откинула назад свои длинные рыжие волосы. – Послушайте, здесь слишком шумно. Я знаю еще одно место. Оно сегодня открывается. Давайте пойдем и вместе попытаемся его найти?
– Попытаемся?
– Я знаю примерное расположение. Не точное. На этих улицах легко заблудиться.
Чейз колебался. Взглядом он поискал барменшу, но она ушла на террасу разносить напитки. Он понимал, что в ближайшее время здесь будет людно. Сюда можно вернуться позже. Эта женщина заинтриговала его.
Он подумал о своих мотивах. Да, никаких задних мыслей у него не было. По крайней мере, в тот момент.
И он по-прежнему не мог прочитать ее мысли.
– Идемте.
Они вышли из бара, протиснулись сквозь толпу на террасе и оказались на улице.
– Знаете, они построили его, чтобы запутывать пиратов. Этот лабиринт.
Чейз сказал, что понятия об этом не имел.
– Конечно. Идея заключалась в том, чтобы только местные знали, куда нужно идти, и никто другой. Чтобы у них имелось преимущество перед захватчиками. Насколько я могу судить, правильную дорогу до сих пор знают только они.
– Мы уже заблудились?
– Пока еще нет.
– Вы спешите?
– Нет.
– Тогда можно чуть помедленнее?
Она была на десять с лишним лет моложе, и теперь они поднимались в гору. Идти было нетрудно, но из-за простуды Чейзу стало не хватать воздуха.
Женщина немного сбавила ход, но по-прежнему шла в трех или четырех шагах впереди. Ему больше не хотелось жаловаться. Но он уже начал сомневаться, что поступил правильно.
Она все время поворачивала за угол. Словно точно знала, куда идти. Не успевал Чейз повернуть, как она уже скрывалась за новым углом. Чейз не мог сказать, заблудилась она или нет, но он точно заблудился.
«Черт, это же маленький город», – подумал он. Рано или поздно они окажутся в знакомом ему месте.
Она говорила на ходу: «Вот это что-то знакомое. Нет, я ошиблась. Может, тут?» Он слышал, как тревога в ее голосе усиливается, но при этом, как ни странно, не чувствовал, чтобы от нее исходило беспокойство.
Теперь Чейз уже знал, что она не пьяна. Обычно, приложив усилия, он мог проникнуть в мысли другого человека, а тревога или другие сильные эмоции только облегчали ему задачу.
Но она оказалась полностью закрыта для него.
Без сомнения, он столкнулся с «белым пятном». Чейз никогда не знал, почему и где встретит их. Но почти всегда это означало нечто особенное.
И где он мог видеть ее раньше?
Где-то.
Эти глаза. Почти того же цвета…
– Пришли.
Она уверенно шла впереди него.
Греки рано ложатся спать. Некоторые улицы были ярко освещены, но другие – погружены в кромешный мрак. Эта оказалась темной.
Он едва не ударился лбом о выступ балкона. Издалека донеслись глухие басы рок-н-ролла. Поблизости точно находился бар. Но где именно, Чейз сказать не мог. Он устал.
Белые стены выглядели одинаково, как и закрытые лавки и магазины. Вьющиеся растения и цветы задевали волосы. Ботинки громко стучали по мощенной булыжником дороге. Он вспотел.
Музыка то звучала, то стихала, словно химера. Женщина снова свернула за угол.
Он вдруг подумал, что даже не знает ее имени.
«Конечно, знаете, мистер Чейз».
С удивлением он повернул за угол.
На улице никого не оказалось.
Однако он ощущал ее присутствие, совсем рядом, вокруг себя. И наконец-то смог ее почувствовать.
Всю ее целиком, и ее силу. Нечеловеческую и пугающую.
То, что она от него скрывала.
Она очень сблизилась с Доджсоном. И так быстро.
В мужчинах Билли всегда ощущала опасность, и в этом, возможно, даже больше, чем обычно. Писатель, который говорил, что никогда больше не будет писать. Предположим, их отношения продолжатся. На что они будут жить? Ей стоило бы посмеяться над такой перспективой.
Почему же она чувствовала себя такой счастливой?
А она была счастлива, слушая, как он фальшиво поет в душе, и понимая, что снова хочет заняться с ним любовью. Билли легла поперек его кровати, закрыла глаза и начала фантазировать. Как она входит в душ и видит его. Он отбрасывает полотенце и склоняется к ней. Она хорошо знала, как от него будет пахнуть: обычным мылом и шампунем «Ози» с запахом папайи. Она представила себе, как его руки нежно и уверенно прикасаются к ней.
Бывают моменты, когда просто нужно закрыть глаза и прыгнуть, ведь так? Когда необходимо определенное мужество.
Она вспомнила, как ее мать умирала от рака. Они всегда были близки. И в тот день, накануне ее смерти, Билли сильно переживала. Она понимала, что конец близок. Ее мать очнулась, посмотрела на нее, а потом похлопала ладонью по руке.
«В этот путь я отправляюсь в одиночестве, – сказала она. – Ты не можешь пойти со мной».
Ее мать была мужественным человеком.
И Билли хотелось бы узнать, что сказала бы мама о ее отношениях с Робертом. Она знала про больницу в Испании и изнасилование. И с грустью смотрела, как Билли отказывается от отношений с мужчинами, с грустью, но и с пониманием.
И, кажется, она знала, что сказала бы мама:
«Он ведь хороший человек, правда? Ты любимая мамина дочка, дорогая. И тебе нужен мужчина».
Она лежала с закрытыми глазами, представляя, как они с Робертом занимаются любовью, и ее соски затвердели. Билли распахнула глаза.
«Я знаю», – подумала она.
Билли встала с кровати. Расстегнула клетчатую рубашку и стянула джинсы.
Под рубашкой на ней был тонкий бежевый бюстгальтер и такие же бежевые трусики-бикини. Пока что Роберт не видел ее в этом белье. Она посмотрела на себя в зеркало. Благодаря загару создавалась почти полная иллюзия наготы. «Я никогда еще не выглядела так здорово, – подумала Билли. – Доджсон, я приготовила для тебя маленький сюрприз. Надеюсь, ты его оценишь, иначе я могу обидеться».
Она снова прыгнула в постель.
Прикрываться или не стоит?
Билли почувствовала себя режиссером фильма, который раскладывает реквизит.
Никаких покрывал. И нужно немного вытянуться, чтобы напрячь животик. Она рассмеялась вслух. Молодец, Билли!
«Не думаю, что мама все это одобрила бы».
Она услышала, как душ перестал шуметь, и Доджсон, продолжая напевать под нос, начал вытираться. С минуты на минуту он появится.
Билли стало интересно, разрумянились ли ее щеки.
– Билли?
Он открыл дверь ванной и замер. Она не удержалась и рассмеялась. Выражение его лица было просто идеальным. Потом он тоже рассмеялся.
– Я уж подумал, что умер и попал на небеса.
Доджсон отбросил полотенце, сел на край постели и поцеловал ее. Его волосы были все еще мокрыми, когда она запустила в них пальцы.
– Чудесно выглядишь, – сказал он. – Даже не хочется все это снимать.
– Тогда не снимай. По крайней мере, не сразу.
– Хорошо. – Он снова поцеловал ее. – Сниму чуть позже.
Билли притянула его к себе, к своим губам, к своей шее, пока его руки легко скользнули по ее груди и животу, а затем по трусикам – к внутренней поверхности бедер, дразня ее. А потом снова поднялись вверх – по бедрам и ягодицам, – начали пощипывать и ласкать соски под тонкой тканью. Его руки были гладкими, а их прикосновения чудесными: страстными и решительными, но в то же время нежными. Он бережно изучал всю поверхность ее тела: гладкие твердые мускулы там, деликатную мягкость здесь, все выпуклости и впадины.
Ее бросило в жар, огонь быстро и неумолимо распространялся по ее телу. Он сорвал с нее трусики, и она открылась ему. Доджсон лег сверху, его губы оставляли цепочку поцелуев от ключиц к ребрам, а затем – вниз по животу, пока его язык не нашел желанную цель. Пот выступил у нее на коже, по телу прокатилась дрожь, а пронзавшие ее насквозь легкие огненные вспышки постепенно превратились в бушующее пламя, которое, казалось, ничто уже не сможет потушить. Когда он поднялся с блестящими от ее влаги щеками и подбородком на улыбающемся лице и вошел в нее, она была в полтора раза глубже, чем в своем обычном состоянии…
…после того, как все закончилось, Билли не сдержалась и, сама не зная почему, расплакалась.
Он смотрел на нее с недоумением, словно спрашивая: «Что? Почему?» Но она не могла объяснить, поскольку сама не знала. Это случилось непроизвольно, машинально и совпало с ее оргазмом. «Не сдерживайся, – подумала она. – Если хочешь, выговорись».
– Ты видел? – сказала она. – Видел, во что ты меня превратил? Ты знаешь, что ты делаешь со мной? Потому что я понятия не имею!
Теперь она уже не только плакала, но и смеялась.
– Видел. И что бы это ни было, со мной, Билли, ты делаешь то же самое.
– Я?
– Да.
– Правда?
– Правда. И, думаю, ты продолжишь в том же духе.
– Доджсон, ты же не бросишь меня? Я не хотела этого говорить. Я дала себе слово, что не скажу. Но не сдержалась.
– Не брошу.
– Ты ведь не рассчитывал на такое?
– Нет.
– И я тоже. Я думала, это случится еще очень не скоро.
– Так и было. Но вместе мы очень быстро повзрослели. Вот и все.
Он крепко обнял ее.
– А вдруг ты сама от меня уйдешь? – спросил Доджсон.
– И не надейся. Долго придется ждать, Доджсон. Ты столько не проживешь.
Позже он сказал сонным голосом:
– Ты так и не сняла лифчик.
– Знаю. Можешь сам его снять… если захочешь, можешь снять…
И с улыбкой она уснула.
Во сне внезапно Билли стало холодно.
Это ее и разбудило.
Доджсон лежал рядом, его тело было теплым.
Но саму Билли, словно влажный туман, окружал холод.
Она ощущала его повсюду: на груди, на бедрах, на лице. Билли дотронулась до живота. Он не был мокрым от пота. Ее не тошнило. Она не проснулась в холодном поту. Ее взгляд упал на окно.
Оно было открыто.
«Возможно, в этом дело», – подумала Билли, хотя и не ощущала сквозняка.
Она встала, подошла к окну и закрыла ставни.
Ей казалось, что холод преследует ее.
«Разбуди его, – подумала она, но тут же решила: – Нет, не стоит».
Билли снова забралась в постель. Дрожа всем телом, закуталась в одеяло. Подвинулась поближе к Доджсону.
Через несколько минут странное ощущение прошло.
Может, у нее все-таки лихорадка?
Она еще долго так лежала, пока снова не уснула.
Он поднялся на вершину холма, где находился лагерь, и увидел их в свете костра: Дюлак сидел с одной стороны, Рут – с другой. Рут бренчала на старой потрепанной гитаре, время от времени они передавали друг другу бутылку вина. По тому, как Дюлак предложил ему вино, Садлие понял, что он пьян.
– Допивай, – пробормотал он заплетающимся голосом. – У нас еще есть.
Садлие взял бутылку, наклонил ее, допил и выбросил. Он встал напротив Дюлака, глядя, как тот откупоривает бутылку красного вина.
Рут продолжала перебирать струны. Она ужасно играла на гитаре. Садлие засучил рукава.
Он не видел смысла ждать.
– Прощайте, друзья, – сказал он по-французски.
Опустив руки, он обхватил голову Дюлака. Затем согнул колени, поддерживая тело приятеля. Сильные руки и плечи напряглись и дернулись. Садлие резко повернул голову Дюлака в сторону, раздался хруст, словно молодое дерево переломилось пополам. Садлие отпустил тело, и Дюлак упал в костер.
Гитарный аккорд повис в воздухе. Рут открыла рот, чтобы закричать. Садлие прошел сквозь костер, подтащил ее к себе, а потом сунул лицом в пламя и держал, пока ее ноги не перестали дергаться, а он не смог больше выносить едкого запаха клубящегося дыма. Он оттолкнул ее в сторону.
На голове Рут почти не осталось волос. Глаза запеклись в глазницах. Из почерневшей верхней губы торчала тонкая ветка.
У Садлие сильно обгорели руки. Но от возбуждения он этого почти не ощущал.
У Дюлака текла кровь из глаз, носа и рта. Садлие взвалил его на плечо. Он опустился на одно колено и перекинул тело Рут через другое плечо. Они были совсем легкими. Как дети, страдающие от голода. Даже не задумываясь о том, что его могут увидеть в лагере, он стал спускаться с горы.
Для Садлие эти тела были как мешки, набитые золотом, драгоценными камнями, дорогими металлами.
Его плата за вечность.
Когда она проснулась, ей стало страшно.
Что-то прикоснулось к ней.
Что-то прикоснулось к ней во сне, и она стремительно вырвалась из забытья, словно ее окатили ведром холодной воды. Возможно, ей все это приснилось, точно приснилось, она в этом не сомневалась, но прикосновение было таким холодным, таким интимным и омерзительным, что она не могла больше заснуть, не могла даже подумать о сне. Билли сидела рядом с Доджсоном на кровати и ждала рассвета. Так она ощущала себя в безопасности. Сон же таил угрозу.
Приснилось ей это или нет, но она почувствовала, как нечто проникло в нее, и это прикосновение было жестоким.
Ее одежда была черной и вся соткана из иллюзий. Теперь Садлие об этом знал, но какая разница?
Он бросил тела перед ней на пол, кишащий черными тварями, рядом с еще двумя: юными парнем и девушкой. Он не стал спрашивать, как они здесь оказались, только знал, что их принесла она. Крабы нашли и их, как они подберутся и к Рут с Дюлаком, его это не волновало. Теперь она была для него всем.
Она жестом велела ему выйти из пещеры и последовала за ним.
Толкнула его, опрокидывая навзничь. Где-то за ее спиной грохотал ночной прибой.
Она шагнула к нему и села ему на лицо, раздвигая свои одежды. Прижалась к нему. Он схватил ее за ягодицы, ощущая в ладонях холодную плоть, а его язык проник в нее и нашел там обжигающий жар.
И снова он ощутил вкус крови. Старой, мертвой крови. Сырой и зловонной.
Внезапно она хлынула на него.
Он стал лакать ее, как собака. Она оттолкнула его.
Сорвала с него рубашку и, улыбаясь, склонилась над ним, прижалась всем телом. Ее улыбка стала шире, когда она почувствовала, что его штаны уже стали мокрыми изнутри.
– Если хочешь, можешь закрыть глаза, – сказала она, и ее голос был нежным, как прикосновение шелковой перчатки.
Он предпочел все видеть.
Это все равно что наблюдать за змеей, а может быть, волком или хищной птицей, ведь когда она медленно отстранилась, он почувствовал, как напряглись сильные мускулы, а потом все случилось, и это произошло так неожиданно и гораздо быстрее, чем он мог себе представить.
На мгновение ее голубые глаза застыли перед ним в воздухе, заслонив собой весь свет.
Затем, раскрыв рот, она набросилась на него, раздирая зубами шею и плечи, кровь хлынула на них обоих, она рвала и пожирала его плоть. Когда же она отпрянула и сглотнула, последнее, что Садлие увидел, оставаясь еще живым человеком, был экстаз у нее на лице. И он знал, что его лицо выражало то же самое.
День второй
– Это что, Малибу?
Они стояли на вершине горы над Райским пляжем. Им пришлось добираться сюда пешком. В гавани Платис-Ялос из-за волнения паромы не ходили. Здесь море не просто волновалось. Огромные волны с шумом разбивались о берег, хотя обычно вода на этом пляже была гладкой и спокойной, как на озере.
С погодой тоже творилось нечто странное.
– Готов?
Доджсон улыбнулся:
– Думаю, да.
– Тебе никто не поверит, если скажешь, что занимался бодисерфингом в Греции.
Дэнни спустился первым. Он наконец-то стал приходить в себя после смерти Лейлы. Доджсон знал, что Мишель приложила для этого много усилий. За завтраком он непрерывно болтал и шутил, как и на Крите. А теперь их ждал удивительный и волшебный день на пляже – высокие волны и ясное безоблачное небо. Доджсон надеялся, что это завершит процесс исцеления.
Он коснулся руки Билли.
– Хочешь, я понесу? – Он показал на маленький мольберт и сумку у нее на плече, где лежали альбом для набросков, книги и материалы.
– Сама справлюсь.
Билли весь день вела себя тихо и казалась Доджсону подавленной, замкнутой. Возможно, ее что-то тревожило. Он знал, что, по большому счету, она всем довольна. Их отношениями, тем, что они вместе. И если ей захочется ему рассказать, она это обязательно сделает.
Они расстелили коврики, а чтобы их не унесло ветром, положили сверху одежду, книги и сандалии, затем разделись и побежали к воде.
За песчаной отмелью, уже плескалось с полдюжины человек. Волны были футов в шесть высотой, некоторые закручивались. Но разбивались, не доходя до берега, и это было даже к лучшему – песчаная отмель кишела морскими ежами.
Доджсон никогда еще не слышал, чтобы Мишель так громко вопила.
Но теперь она мчалась впереди и кричала во всю глотку, забегая в пенистые волны. Подводное течение тянуло Доджсона за лодыжки. Оно сносило влево, но без помощи волн было не таким сильным. Так что ничего страшного.
Он схватил Билли за руку и побежал. Перед ними Дэнни подхватил Мишель, и они скрылись в пене, но затем снова появились, смеясь и отплевываясь.
Вскоре они отошли достаточно далеко, чтобы поймать волну и прокатиться на ней, но по-прежнему держались слишком близко друг к другу и Дэнни с Мишель могли запросто пролететь на волне над его головой.
– Давайте разделимся, – предложил Доджсон.
Дэнни кивнул.
Билли крепко сжала его руку.
– Мы тоже?
– Просто чуть-чуть разойдемся в стороны.
Она улыбнулась.
– Хорошо, потому что я ужасно боюсь.
– Это легко. Тебе всего лишь нужно лечь на воду. Когда волна подойдет поближе, постарайся плыть в ту же сторону, что и она, под ее изгибом, пока она тебя не подхватит. А потом ты поплывешь уже на ней.
Он оглянулся. Вдали как раз появилась большая волна.
– Пропусти две следующие и дождись ту, что будет за ними.
Билли вода была по грудь. Он увидел, как она оттолкнулась от дна и легла на воду.
– Эй, Доджсон!
Это был Дэнни. Он тоже увидел волну.
– Готов?
– Готов.
Он вытянул руку и сжал ладонь Билли. Они стояли в пол-оборота к волне и смотрели, как она постепенно вздымается. Волна обещала быть большой и мощной.
Секунды тянулись медленно.
– Так. Готовься лечь на воду и плыть. Я сделаю то же самое. Греби сильнее, и волна не пройдет мимо.
Билли нерешительно посмотрела на него.
– Ты уверен?
– Тебе понравится.
Он отпустил ее руку. Увидел, как Мишель и Дэнни ловят волну позади справа от них, оттолкнулся и поплыл изо всех сил, чувствуя, как ускоряется, как его толкают вперед и больше уже не нужно плыть – он поймал волну, и сначала она несла его плавно, отчего он испытал опьяняющее чувство восторга, затем стала резко бросать из стороны в сторону, но все равно это было замечательно, а потом он оказался в белой от пены воде, а волны взбаламучивали песок вокруг него. Его колени ударились о дно. Доджсон перекатился на задницу и позволил волне протащить его немного по песку, после чего встал.
Билли оказалась в десяти футах справа от него. Она радостно улыбалась.
– Давай еще раз?
– Это можно.
Мишель и Дэнни оказались в трех футах друг от друга и в пяти футах вверх по пляжу. Она лежала в позе модели из «Плейбоя» и улыбалась, а Дэнни подполз к ней на четвереньках, а после бросился на нее. Мишель закричала и рассмеялась. Потом Дэнни резко остановился, присел на корточки, посмотрел на них и сплюнул с языка песок.
Доджсон повернулся к Билли.
– У него все будет замечательно, – сказал он.
Некоторые волны были хороши, а отдельные – просто великолепны, они катались на них, пока Билли и Мишель не устали. Потом остались только Доджсон с Дэнни, и большие волны продолжали разбиваться.
«Еще три или четыре, – думал Доджсон, – и все». Но ему не хотелось заканчивать забаву. Он снова ощущал себя мальчишкой.
Дэнни тоже выглядел уставшим.
Они зашли подальше, чтобы ловить волны раньше, а само путешествие на волне стало более плавным. Теперь им приходилось подниматься на цыпочки, чтобы подбородки поднимались над водой. На такой глубине они еще могли отталкиваться посильнее, чтобы встретить нужные им большие волны и с легкостью пропускать остальные. Течение сносило их к берегу, но не сильно. Доджсон видел Мишель, загорающую на коврике, и Билли, которая делала наброски в нескольких ярдах справа от нее.
Дэнни находился примерно в двадцати пяти футах, и Доджсон легко мог до него докричаться.
Он увидел, как к нему приближается большая волна.
Заметил это, когда оглянулся, и приготовился. Все его мускулы напряглись – он давно уже не тренировался и теперь испытывал приятные ощущения. Волна начала подниматься.
Момент был самый удачный. Практика отточила его навыки. Доджсон ждал момента. Почувствовал, как будто что-то засасывает его ноги и толкает в плечи, поддался напору стихии. Самая большая волна за это время!
Он все сделал правильно. Прекрасно сохранял равновесие, оказался в нужном месте – там, где волна изгибалась. Доджсон ощутил невесомость, летел по прямой, словно пуля, но волна пока не разбилась, и какое-то время это могло продолжаться, ведь он находился достаточно высоко.
Но потом его начало засасывать на дно.
Он хлебнул воды. Волна продолжала нестись вперед, а его что-то утягивало на дно. Схватило за лодыжку. Доджсон попытался ударить его другой ногой, но она просто прошла сквозь воду. Боли тоже не чувствовалось, однако он слышал, что при нападении акул из-за шока боль появляется только спустя какое-то время.
Возможно, он уже остался без ноги.
Доджсона охватила паника.
Он снова ударил по воде ногой. И опять в пустоту.
Волны разбивались о берег с приглушенным грохотом. Что-то по-прежнему тянуло его, тянуло с силой, и Доджсону внезапно показалось, что это… чертова человеческая рука. Она перехватила его ногу поудобнее, снова сжала и потащила.
Еще быстрее.
Этого просто не могло быть!
Доджсон попытался развернуться и снова глотнул воды. Он начал терять силы. Открыл глаза, которые тут же залила бурлящая, обжигающая морская вода, попытался оглядеться.
Она отпустила его так же внезапно, как и схватила.
Едва открыв глаза, Доджсон увидел обнаженную женщину, она развернулась, и он только успел заметить, как она плывет прочь от него, мощными гребками поднимаясь на поверхность. Но Доджсон не стал ее рассматривать – силы покидали его, и он начал всплывать, перебирать руками, бить ногами, глядя вверх на шар солнца, сияющий сквозь волны, и чувствуя давление в ушах, пока наконец не всплыл. Он стал хватать ртом воздух и закашлялся, постарался отдышаться и откашлять всю воду, его тело обмякло, устало.
Подводные течения стали сильнее, намного сильнее, как будто, уплывая, она уносила их с собой, пыталась забрать и его тоже. Она по-прежнему охотилась за ним, хотя он понимал, что это чушь, но перед глазами все равно стояло видение, как эта женщина утаскивает за собой прибой и все течения.
Повернувшись, Доджсон заметил волну.
Не очень большую. Но все же.
Потом за ней увидел еще одну. Намного больше, но слишком далеко, а Доджсон уже забыл, насколько холодной была вода, забыл про гипотермию – ведь он уже давно находился в море без передышки, и вода забирала у него последние силы, оставшиеся после столкновения с ней.
Если даже не эта волна, то будет и другая.
Он ждал. Не зная, остались ли у него еще силы, чтобы занять правильное положение и успеть поймать ее. Все нужно сделать правильно. Если он ошибется, волна пролетит над ним, он останется здесь. И утонет. Пойдет на дно, прежде чем дождется следующей. «Только не паникуй, – подумал Доджсон. – Держи себя в руках».
Он наблюдал за волной.
В какой-то момент мелькнула мысль, а где находится она?
Здесь или уплыла?
Волна приблизилась к нему.
Он оттолкнулся и начал грести. Руки отяжелели.
В один тошнотворный момент, когда Доджсон лежал на воде, когда напор волны и тяга подводного течения действовали на него с одинаковой силой, мелькнула мысль, что волна сейчас минует его. Он начал отчаянно грести. Кажется, даже закричал.
Волна поймала его. И плавно, нежно понесла. Но ему предстояло преодолеть большое расстояние, поэтому он греб изо всех сил, заставляя руки, ноги и легкие работать на пределе, надеясь вырваться вперед, а когда ему это удалось, он просто лег на воду и постарался удержать это положение, тратя последние силы, закрыв глаза и сцепив зубы, пока волна не выбросила его, словно умирающее, раздутое существо, на песок примерно в ярде за отмелью.
Первым он увидел Дэнни.
– Ты что там делал, приятель? – спросил он. – Встретил русалку?
Инстинкты подсказывали ему покинуть остров. Бежать.
Прошлым вечером он уже убегал.
Дважды за последние дни. Один раз от мужчины, другой – от женщины. Если это была женщина.
Мужчина явно болен и безумен, возможно, одержим жаждой убийства, и каким-то образом он связан с ней. Чейз в этом не сомневался. Но в сравнении с женщиной он – ничто.
Женщина внушала ему безграничный страх.
Прошлой ночью нечто выползло из тени, и у него невольно возникли мысли о демонах. Чейз заблудился, не знал, где находится, и бежал по улицам, но все же смог найти дорогу, как испуганный слепой крот, который инстинктивно отыскивает свою нору.
Чейз вспомнил о видении, посетившем его в гробнице в Микенах.
И не знал, что напугало его сильнее.
Делос. Именно там ему предстояло все выяснить.
Только пока ничего не получалось. Чейзу хотелось поскорее во всем разобраться, понять. Но придется ждать еще один день. Все рейсы на Делос отменили из-за сильного ветра и волнения на море. Он пытался заплатить кому-нибудь из рыбаков, и ни один не согласился его отвезти. Лодки служили для них источником существования. И они не собирались жертвовать ими ради прихоти богатого американского туриста. Чейз их в этом не винил.
Что же ему оставалось делать? Сидеть и пить весь день? Соблазнительная, но никуда не годная идея.
А пляжный отдых он не особенно любил.
За завтраком Чейз читал газету – изо всех материалов его только немного заинтересовала статья об убийстве сутенера в Стоунхендже, да еще во Франции продолжались дебаты по поводу террориста. Чейз разговорился с официантом. Тот сказал, что ему повезло, ведь сегодня проходит праздник в Сан-Стефаносе – неподалеку от города. Туда можно добраться на такси. Чейз подумал, что мысль не такая уж и плохая.
Таксист задрал цену до небес, но Чейз решил: черт с ним – и поехал.
Они проехали через дальнюю от моря часть города и свернули в горы. Здесь было больше зелени и первозданной природы. Чейз видел участки фермерских земель, виноградники, где обрезанные ветви винограда, на которых только начинали пробиваться первые ростки, торчали из расчищенной земли, словно многочисленные терновые венцы. Им встретилось несколько домов с побеленными стенами. Вдоль дороги тянулась длинная голая стена скал, открытая ветрам и эрозии.
– Это там, наверху, – сказал таксист. – Вам точно понравится.
Они свернули на узкую грунтовую дорогу, ведущую наверх. Вдалеке Чейз увидел церковь. Она стояла на холме, широкая зеленая поляна и тенистые деревья отделяли ее от развалин. Люди танцевали на траве небольшими группами по семь или восемь человек, из магнитофонов доносились звуки бузуки. Другие люди сидели под деревьями, ели хлеб с сыром и салатом, запивая вином. Около развалин на привязи паслись ослы и одна лошадь.
Чейз вышел из такси.
– Вернетесь отсюда без труда. Кто-нибудь вас подвезет. Может, даже прокатитесь на осле, почему бы нет?
Чейз надеялся, что до этого дело не дойдет.
– Что это за церковь?
– Церковь Девы Марии Евагедистрии. Видите, тут две церкви. Там – старая. – Он указал на развалины. – А это – новая. Сейчас Пасхальная неделя. Хороший праздник. Вы прекрасно проведете время.
– Спасибо.
Таксист развернулся и поехал обратно, обдав Чейза облаком пыли.
Подростки плясали на траве вокруг дерева. Старик потягивал вино из бутылки. Увидев проходящего мимо Чейза, он протянул ему бутылку. Отказаться было бы невежливо.
Чейз улыбнулся, отхлебнул глоток и поблагодарил старика. Он направился к новой церкви, перекрестился у входа и вошел.
Внутри ничего не привлекло его внимания. Обычные иконы. Тяжелый запах ладана. Церковь построили из некрасивых новых красных кирпичей. Чейз бросил монетку в ящик для пожертвований, вышел и через поляну проследовал к старой церкви мимо играющих детей и пасущихся ослов.
Эта церковь оказалась намного интереснее.
К удивлению Чейза, она все еще была действующей.
Когда-то здесь случился пожар, о чем говорили почерневшие деформированные стены и самодельная крыша из криво положенных досок. В сравнении с новой церковью она казалась просто крошечной – площадью около двадцати квадратных футов. Но на полу все еще лежал красный ковер, потрепанный, весь в сырых пятнах от дождя, он вел к алтарю и нескольким маленьким иконам Девы, которые выглядели одинокими и несчастными на фоне белых в серых разводах стен.
«Возможно, старики предпочитают эту церковь, – подумал Чейз. – Мне она больше нравится».
Затем он обошел церковь. Во дворе находилось кладбище. Над землей возвышались ящики из цемента, известкового раствора и дерева. В каждом виднелось маленькое оконце, в котором выставлялось любимое вино, табак и фотографии усопших.
В Греции покойники находились в земле только три года, после чего тела эксгумировали и помещали в такие ящики. Тасос однажды сказал, что это связано с отсутствием достаточного количества мест: Греция очень маленькая страна, здесь нельзя навсегда закапывать покойников. Но Чейзу казалось, что, скорее всего, это связано с Воскрешением. По крайней мере, так задумывалось в самом начале.
Около церкви, неподалеку от того места, где играли дети, стена могильника разрушилась.
Чейз увидел черепа и кости, белые, старые и поломанные.
Смерть. В Греции она всегда на виду.
Он вспомнил, как хоронили мать Тасоса. Стенающих женщин и сгорбленных молчаливых мужчин. Неделю мужчины не бреются и ходят медленно, словно несут тяжкую ношу, как будто все это время безутешно оплакивают умершего, хотя, возможно, это горе совершенно искреннее. Но похороны в Греции очень публичны. Так люди отдают свои почести усопшему. Женщины плачут. Мужчины стоически молчат.
Через неделю мужчины снова начинают бриться и заниматься своими делами, а женщины перестают плакать по ночам. Ритуал завершается. Но женщины все равно продолжают носить черное, а мужчины – повязки на руке еще не меньше сорока дней, это позволяет сразу определить, что они скорбят. По крайней мере, так говорил Тасос. Если женщина теряет ребенка или мужа, она может носить траур до конца своих дней.
Все на виду и публично. Как оконца в гробах.
Чейз пошел обратно к деревьям. Хорошенькая девушка-подросток предложила ему стакан вина и кусок сыра фета. Он взял сыр и вежливо отказался от вина.
Внезапно перед ним возник образ Элейн, одетой во все черное, с вуалью и букетом, который она держала, словно невеста.
Он прогнал его от себя.
Воздух разогревался, и ветер начал постепенно стихать. Возможно, завтра ему удастся съездить на Делос. Он очень на это надеялся. Что бы там ни находилось, нужно с этим покончить. В последнее время он проявлял слишком много интереса к смерти и гробам.
Чейз вышел на дорогу. Остановился и начал наблюдать за плывущими по небу облаками.
Вскоре мимо проехал джип, из которого ему помахали рукой. Он сел в него.
Чейз расположился сзади рядом с двумя ящиками, заполненными пустыми винными бутылками, и пока они ехали в город, рассеянно смотрел на символы, вырезанные на дереве, даже не отдавая себе отчета, что он видит, только слушая грохот бутылок и рев мотора старого джипа.
Круг, голова волка, улыбающийся череп.
Древние символы, но очевидно, что их использовали до сих пор. Его это удивило. Символ Триединой богини – Селены, Артемиды и Гекаты.
Луна, охота и смерть.
Чейз улыбнулся.
Вино, разумеется, было с Делоса.
Это ее остров.
В полдень
…Дафна Мавродополус, находившаяся на втором месяце беременности, увидела, как мимо их таверны проходит самая прекрасная женщина на свете. На руках она держала голенького новорожденного ребенка, завернутого только в подол ее длинного белого платья.
Она не знала, восхищаться ей или тревожиться, ведь такого малыша нельзя носить под палящим полуденным солнцем. Но женщина, похоже, знала, что делает. Она выглядела такой целеустремленной, сдержанной и аристократичной.
Дафна позвала Костаса. Хотела, чтобы он тоже увидел ее. В последнее время Костас ходил мрачный. Дафна знала, что он переживает из-за денег и ребенка. Возможно, ему станет легче, когда он увидит молодую мать.
Он сразу не ответил, и она вбежала в таверну за ним. Костас сидел около барной стойки и лениво протирал стаканы. Дафна сказала ему, чтобы он поторопился, и выбежала на улицу.
И тут женщина прямо у нее на глазах прошла сквозь стену дома Вассилиадесов, словно дым через оконную решетку, и исчезла.
Дафна потеряла сознание. Костас шел за ней и едва успел подхватить ее. Он отнес жену внутрь, в тень.
В два часа
…Орвилл Дануорт сидел на борту «Бальтазара» и пил водку с мартини. Бетти весь день посвятила шопингу и до сих пор не вернулась, зато вся палуба была завалена сувенирами, завернутыми в коричневую бумагу. Шляпы, футболки, скатерти, плетеные сумки, бижутерия. Она составила список и вычеркивала имена карандашом. Их дочь, ее муж, четверо внуков, шесть или семь друзей. Если они задержатся здесь подольше, она его разорит.
Чертова погода никак не улучшалась.
С того времени, как они пришвартовали здесь яхту, был всего один спокойный день, когда они могли отплыть на другой остров. Но это случилось как раз в тот день, когда они прибыли на Миконос, и кто бы мог подумать, что вскоре на море снова начнется волнение. Поэтому они остались. Чтобы тратить деньги.
Миконос оказался недешевым островом. Особенно в обществе Бетти.
Но был и один положительный момент. Здесь оказалось множество потрясающих женщин.
Как, например, эта, с ребенком на руках.
Совсем крошечным ребенком. Женщина выглядела сногсшибательно, просто красотка. Такую не встретишь у палаток, торгующих матросскими фуражками или футболками с ветряными мельницами. Ни за что на свете.
Ему хотелось бы сходить на яхте к Райскому или Суперрайскому пляжу, где отдыхали нудисты. Интересно, как бы на это отреагировала Бетти?
Орвилл удивился, когда женщина остановилась перед «Бальтазаром» и окинула корабль внимательным взглядом, словно изучая его, можно было подумать, что она хорошо разбиралась в яхтах. Он удивился и обрадовался. Боже! Будь он лет на десять моложе! Или хотя бы приплыл сюда один, без Бетти. С этими современными женщинами все так непонятно. Орвилл знал куда более потрепанных жизнью мужчин, к тому же старше его, которым удавалось закрутить с юной девицей. Может, стоит попробовать? Ее заинтересовала яхта, это очевидно.
Можно хотя бы дотронуться до фуражки в знак приветствия. Показать свой дружелюбный настрой.
Она посмотрела на него и улыбнулась. Как ни странно, но младенец, похоже, тоже улыбнулся – точно так же, как и она.
Мило.
Орвилл улыбнулся им. Женщина кивнула и пошла дальше.
И только тогда Орвилл понял, что удивило его больше всего. Ребенок. Этот крошечный младенец.
Зубов у него было больше, чем у Орвилла.
И в четыре часа
…Эдуардо Мария Сантос вернулся домой из аптеки с пузырьком аспирина от головной боли, вошел в ванную и обнаружил, как кто-то невидимый пишет на его зеркале.
Помаду оставила Ксения много лет назад. Он сохранил ее, пускай это и выглядело сентиментальным. Эдуардо давно уже забыл, что тюбик хранится у него в шкафчике.
Писавший уже почти закончил свою работу, когда Эдуардо вошел через дверь и увидел, как помада со стуком падает в раковину. В его имени отсутствовала буква «О». Надпись была следующей: «ТЫ ТОЖЕ, ЭДУАРД».
Он со всех ног бросился из дома прочь.
Они сидели на террасе «Арлекина» и делились случившимся.
Их рассказы звучали несколько безумно.
Доджсон невольно подумал, что, возможно, они чувствуют то же, что и он – по спине пробегает легкий холодок, как будто она находится с ними.
– Это Лейла, – сказал он.
Все уставились на него.
– Да ладно, Роберт, – сказал Дэнни. – Ты же сам ее видел. С монетой на губах, помнишь?
– Понимаю, это похоже на безумие. Но клянусь, это она. Я знаю, что это она.
– Да ради бога, она же мертва!
Напротив них сидел мужчина в легком летнем костюме. Доджсону показалось, что он слушает их разговор. Но решил не придавать этому значения.
– Подождите. Давайте все обдумаем. Рассмотрим разные варианты. Полиция так и не нашла тело. Правильно? Есть же случаи, когда люди… оживали?
– Ну уж нет! – возразил Эдуардо. – Так не пойдет. Этим еще можно объяснить, когда тебя схватили за лодыжку или кражу денег у Ксении. Но не забывай: я видел чертову помаду, когда в доме никого не было. Ни одной гребаной души!
– Он прав, – сказала Билли. – А еще это не объясняет того, что произошло со мной ночью. Либо я…
– Массовые галлюцинации? – предположила Мишель.
Билли кивнула и продолжила:
– Либо я все это придумала в приступе паранойи, либо это…
– Что? Что это было? – Никогда еще Доджсон не видел Дэнни таким задиристым. – Хотите сказать, что нас преследует призрак?
В этот момент человек за соседним столиком наклонился к ним и сказал:
– Да, полагаю, так и есть.
Доджсон вздрогнул.
Затем все уставились на мужчину. Он напоминал бизнесмена на отдыхе. Успешного бизнесмена. Хороший костюм выглядел несколько официально и неуместно. Звонкий громкий голос, спокойный взгляд. Чертовски серьезное выражение лиц.
Что это за тип?
– Меня зовут Джордан Тайер Чейз, – представился мужчина. – И, возможно, мне удастся вам помочь. Хотя, с другой стороны, на вашем месте я не стал бы на это особенно рассчитывать.
Мужчина улыбнулся.
Остальные сидели с каменными лицами.
– Вы можете себе представить, что на свете существуют ясновидящие. Люди, которым известно то, что скрыто от остальных?
– Да, наверное, – сказал Доджсон. – По крайней мере, слышал про телепатию.
– Это только часть явления. Но далеко не все. Вообразите себе, что вы можете видеть то, что происходит или происходило на большом расстоянии от вас. Или то, что еще не случилось, – иногда совсем смутно, а иногда очень ясно, – и осознавать, что такое событие произойдет, хотим мы того или нет. Что должно произойти.
Он по очереди посмотрел на них.
– Я ничего об этом не знаю, – признался Доджсон.
– А я знаю, – отозвался Чейз. – И в этом суть.
Билли он понравился. На чисто интуитивном уровне, но он ей сразу понравился. Он казался искренним и честным, несмотря на все безумие его заявлений, а еще добросердечным. Чейз вел себя так, словно их судьба ему небезразлична, хотя они только что познакомились. И она ему верила.
– Лучше сначала расскажите, кто она такая, – предложил он.
– Минуточку. Постойте.
«Дэнни тяжело переживает всю эту историю», – подумала Билли.
– Подождите секунду. Со мной, то есть с нами, со мной и с Мишель, ничего не случилось. Почему?
– Ты уверен? – спросил Доджсон.
– Я ничего не могу вспомнить.
Он взглянул на Мишель. Та пожала плечами.
– Случилось, – возразил Чейз. – Вы ее убили.
Лицо Дэнни побелело.
– Как, черт возьми… кто вам сказал?
– Это написано у вас на лице. Я просто один из немногих, кто способен это прочитать.
– Полицейские?
– Нет, я не разговаривал с ними.
– Чушь! Откуда мне знать, что это не так?
– Знать вы этого не можете. Но вам придется просто мне поверить. Послушайте, если бы я был мошенником и хотел вас обмануть, разве стал бы перед нашим разговором обращаться в полицию? Какой в этом смысл?
– Хотите сказать, что здесь водятся призраки?
– Я не знаю, с чем вы имеете дело. И я не знаю, что она такое.
– Дэнни, я ему верю, – сказала Мишель.
– И я тоже, – поддержала ее Билли.
Эдуардо и Ксения кивнули.
– Пока верю, – заметила Ксения.
– Ладно, – сдался Доджсон, – считайте, что в данный момент мы вам доверяем.
Чейз улыбнулся:
– Хорошо. Но мне придется быть с вами откровенным. Я знаю свои особенности, знаю, как все обычно происходит, и думаю, мне отчасти известно, что здесь творится. Но я не могу гарантировать, что способен ответить на ваши вопросы. Ничего подобного. Многое вам придется мне объяснить. Поэтому вернемся к моему первому вопросу. Кто она такая?
– Женщина, с которой я познакомился на Крите, – ответил Доджсон. – Лейла Наркисос.
Чейз неожиданно распрямил плечи:
– Кто?
– Ее имя – Лейла Наркисос. Мы встретились на Крите, в Мальте, и я…
– Прошу прощения.
Он вскочил и убежал внутрь бара.
«Ему, наверное, стало нехорошо, – подумала Билли. – Он ее знает!»
Она взяла Доджсона за руку. Ксения закурила сигарету. Порыв ветра пронесся по узкой улице.
Они сидели молча до его возвращения.
– Извините, – сказал Чейз и сел.
– Вы ее знаете, – предположил Доджсон.
– Да, знаю. Мы встретились на вечеринке в Канаде, несколько месяцев назад. Три месяца или три с половиной, уже не помню. Мы оба… никого там не знали. И я… – Он покачал головой. – Мне показалось, что я снова встретил ее прошлой ночью. Но она выглядела иначе. У нее были рыжие волосы. Лицо и тело… совсем другие. Но как же я не узнал… глаза. Я должен был узнать глаза. Мне казалось, что я узнаю их где угодно.
Чейз замолчал. Какое-то время сидел, задумавшись, потом Билли заметила, что его словно что-то осенило. И впервые за все это время он ее напугал.
– Я еще спрашивал себя, не она ли это, – сказал Чейз. – Возможно. Возможно, все это ее рук дело. Это она призывала меня сюда, заставила приехать. Боже мой. Я думаю, ей нужен я.
Доджсон покачал головой:
– Вы ошибаетесь. Похоже, что ей нужны все мы.
Сначала Чейз удивился. Затем кивнул.
– Вы должны мне все рассказать.
Так они и поступили.
Когда они закончили свой рассказ, уже начало вечереть. Чейз вздохнул и откинулся на спинку стула.
– Ясно одно. Вам всем лучше уехать с острова и как можно скорее.
– Я только за! – сказал Дэнни.
– Завтра в четыре утра отходит паром, – объяснила Ксения. – А в десять – прямой рейс до Афин.
– Улетайте на нем все. Все.
– У нас работа, – возразила Ксения. – Мы с Эдуардо здесь работаем и живем.
– Бросьте все. По крайней мере, на время. Вы сможете вернуться, когда все это… когда все это закончится.
– А как же вы? – спросил Доджсон.
Внезапно Чейз показался Билли совсем старым.
– Вам многое известно о Делосе? – спросил он.
– Там родились Аполлон и Артемида, – ответила Ксения. – И там же поклонялись Дионису. Священное место в древние времена. Но теперь от него остались одни развалины.
– Я собираюсь поехать туда.
– Вы собираетесь туда? – спросил Дэнни.
– Совершенно верно.
– Думаете, сейчас самое время изображать из себя туриста?
Чейз улыбнулся.
– Я поеду не ради осмотра достопримечательностей. Поверьте, Делос по-прежнему священное место. И всегда будет таким, со жрецами или без них. Это как Долина царей, или остров Пасхи, или Стоунхендж – место силы, настоящей силы, которая прорастает сквозь землю. В таких местах все чертовы колокола звонят по людям вроде меня. Но там любой что-то да почувствует.
Он взглянул на Дэнни.
– Вы мне не верите? Попробуйте побывать в таких местах. Могу дать вам список. Поезжайте в долину в Центральной Мексике, где сохранились древние руины. Побывайте в Тласкале и, поверьте, вы поймете, что такое стать частью целой культуры, фантастической и безумной одновременно, где боги носили имена вроде Пожирателя Грязи или Властелина Освежеванных, у всех имелись клыки и когти, и эти ребята щеголяли поясами из человеческих фаллосов. Не знаю, как такие места возникают, но на земном шаре их не так уж мало. Однажды я обнаружил нечто подобное в лесу к северу от Кейп-Элизабет, другой раз – в грязном маленьком многоквартирном здании Нижнего Манхэттена. В Греции их особенно много. Я только что покинул одно из них. Микены. И клянусь вам, оно буквально звенело этой силой. Что-то привело меня сюда. И надеюсь, оно позволит мне вернуться обратно.
Доджсон кивнул.
– Вы считаете, что это как-то связано… с нашей проблемой?
– Да. Но не знаю, как именно.
– И вы попытаетесь ее разрешить?
– Я собираюсь сделать то, что, как мне кажется, должен сделать. Возможно, это положит всему конец.
– А если нет?
– Подозреваю, что в таком случае вы это поймете. – Он встал и сказал: – Мне нужно немного поспать. Позвольте посоветовать вам не оставаться в одиночестве этой ночью. Не хочу вас пугать, но очень настоятельно это советую.
– Он не хочет нас пугать, – повторил Дэнни.
Доджсон проигнорировал его замечание.
– А вы?
– Со мной все будет хорошо. Но вам стоит позаботиться друг о друге. Встретимся завтра утром в аэропорту часиков в восемь?
– Хорошо.
– Спокойной ночи, – сказал Чейз и, уходя, махнул им рукой через плечо.
Ветер был по-прежнему сильным, и Билли поежилась.
– Интересно, что он ей сделал? – шепотом сказала она Доджсону.
Он осушил свой бокал.
– Может, и ничего. Лейле необязательно что-то делать.
«Тебе виднее», – подумала Билли.
Костас был зол и немного пьян.
Эти чертовы американки оказались такими необщительными. Он торчал в баре уже два часа и устал от слов вроде: «Нет, спасибо». Вокруг самой красивой из них – темноволосой женщины в углу, – все время увивалось трое мужчин, таких же американцев, как и она. Остальные сбились в кучу, словно овцы.
«Зачем приезжать в Грецию, если не хочешь знакомиться с греками? Что с этими туристами не так?»
Бар должен был скоро закрыться. За исключением старого рыбака с узловатыми руками, который сидел здесь со своей трехзвездочной метаксой, Костас оказался единственным греком в заведении. Когда он пришел, старик уже напился. И до сих пор не протрезвел. И этот рыбак – единственный, кто выглядел здесь еще глупее, чем Костас.
У старика были голодные глаза.
Но чего он жаждал? Одну из этих путан?
«А может, – подумал Костас, – он тоскует по старым дням, когда здесь играли на бузуке?»
Теперь в баре звучала только американская музыка или евро-поп, но Костас не танцевал. Прекрасные женщины окружали его, плясали, задевали, потели, а его судьба наградила беременной женой и отсутствием чувства ритма. Бог, которому его семья поклонялась многие поколения, явно не был милостив к нему. По крайней мере, этот рыбак, которого звали Феодором, умел танцевать старые танцы: хасапико, каламантианос, если появлялась такая возможность. Костас видел, как он пляшет.
Он надеялся, что сегодня вечером старику такого шанса не представится.
Еще одного унижения он просто не перенес бы.
Но вот же… черт возьми!
Костас посмотрел на часы фирмы «Булова». Почти два ночи. Весь вечер в баре звучали песни Боуи или Мадонны, однако, судя по всему, пришло время последнего танца, и дряхлому идиоту решили подарить сервико! Так он и знал! Последнее унижение – наблюдать за танцем этого старого похотливого дурака! К черту бога, которому поклонялись его праотцы! На хрен Деву Марию!
Вы только посмотрите на него!
Внезапно его окружили девушки. Американки, которым нравится изображать из себя гречанок, но с греками они не замутят ни за что на свете. Не волнуйся, старик. Тебе сегодня ничего не угрожает. Теперь его окружало девять или десять девушек, но музыка была слишком быстрой для старикана, а женщины исполняли то ли хору – мексиканский танец со шляпами, то ли еще что-то и не обращали никакого внимания на старика, который пытался их научить. Пьяные! Они все напились!
Костас подумал, что у них нет гордости.
А настоящие греки гордые.
Он допил остатки семизвездочной метаксы и заказал себе еще. Официантка предупредила, что это последний заказ и они прекращают обслуживание. Он пожал плечами. Ну разумеется. Официантка поставила перед ним стакан, а он окинул ее оценивающим взглядом. Неплохо. Ему нравились толстые ляжки. Разумеется, если они не совсем заплыли жиром.
У женщины, которая только что вошла в бар, ляжки не были жирными.
Эта женщина выглядела стройной и элегантной.
Она бросила взгляд на девчонок, резвящихся со стариком, и уже собралась уйти. Но тут ее взгляд упал на Костаса.
И он не поверил своим глазам – женщина замерла, увидав его. Его! Костаса! Он почувствовал, как лицо у него покраснело от удовольствия.
Но теперь надо что-то предпринять.
Он улыбнулся.
Все равно ничего больше он не мог сделать.
Черт!
К его удивлению, женщина улыбнулась в ответ. «Она ведь даже не пьяна! – подумал Костас. – Готов поспорить, что не пьяна!»
Женщина наклонила голову и жестом подозвала к двери.
Он даже не допил метаксу. Скользнул со стула и через секунду был уже около нее.
Она оказалась выше его ростом. Его это немного обескураживало. Но не сильно.
Костас придержал дверь, когда она выходила, и смог рассмотреть ее сзади. На ней было черное платье из полупрозрачного тонкого материала, с вырезом на спине почти до талии, которое подчеркивало длинную грациозную шею. Да, она была худой, но с чудесными ногами. А какая задница! За такую задницу он убил бы родную сестру! Вот бы подержаться за нее и пошептать в нее ночью…
В голову лезли только какие-то глупости, поэтому он промолчал.
Она снова улыбнулась ему.
Какие губы! Какие глаза!
Пульс ускорился.
– Давай прогуляемся? – предложила она.
Хорошая идея. Лучше протрезветь для общения с ней. Прохладный воздух ему поможет. Нужно идти твердой походкой и глубоко дышать. Возможно, это будет долгая прогулка. И романтичная. Но решать, конечно, ей.
– Да, – сказал он.
Они молча пошли вверх к ветряным мельницам. Костас видел, как она смотрит на скалы внизу. Вода сверкала в лунном свете.
– Там, внизу, – сказала она.
– Да… мило.
Он пожалел, что плохо говорит по-английски.
Они стали спускаться вниз. Ее туфли не очень подходили для походов по горам, но шла она твердой, уверенной походкой. Так с горы спускаются ослики. Намного устойчивее, чем он после выпитого коньяка.
Посередине дороги у Костаса появилась чудесная идея.
Он возьмет ее прямо там, на камнях внизу.
Костас с трудом скрыл наслаждение, которое испытал при этой мысли. Да! Его бизнес мог прогореть, жена могла родить сотню пищащих малышей, растолстеть, отрастить усы, а заодно и бороду. Плевать! Просто дайте ему эту женщину, этой ночью, здесь, у моря, в тени мельниц на Миконосе, и он будет радоваться этому до конца своих дней.
Она словно прочитала его мысли.
– Хочешь спуститься к камням?
– О да. Очень.
– Хорошо, – сказала она и взяла его за руку.
Ее пальцы были сильными, как тиски, она подтащила его к краю обрыва и нагнула. Он всхлипнул один раз. Затем она толкнула его на камни внизу.
Костас упал, но не умер.
Он лежал на спине со сломанным позвоночником и раскроенным черепом и налитыми кровью глазами наблюдал, как она спрыгнула с высоты в двадцать футов и легко, словно пушинка, приземлилась в нескольких дюймах от его бедер, затем потянулась к нему своими длинными острыми ногтями, на которые он прежде не обратил внимания, а теперь они сверкали перед ним в лунном свете. Костас увидел, как она разрывает его кожу и ломает ему грудную клетку, как раздвигаются ее локти, будто у охотника, устанавливающего капкан.
Больше он ничего не видел.
И не чувствовал боли.
«Возможно, – подумал он, – это все семизвездочная метакса».
Их обратная дорога проходила мимо бара «Закат», за которым вдалеке виднелись ветряные мельницы. По-прежнему высокие, волны дробятся о скалы внизу. Они задержались, наблюдая, как одна волна разбивается о бетонную платформу, где днем работал на своих козлах плотник. Дождались, когда вода схлынет, и прошлепали по платформе, поднимаясь вверх, к ресторану «Каприз». Затем свернули к бару «Спирос» и пошли по узкой песчаной полоске пляжа, который почти полностью ушел под воду. Луна скрылась за облаками. Стало совсем темно.
Билли с трудом могла разглядеть маленькую лодку в сухом доке. Вскоре луна выглянула из-за облаков.
И тогда Билли увидела глаза. Они смотрели на них из-под лодки.
Глядели из-за сложенных друг на друга столиков и стульев в темном ресторане под открытым небом впереди.
Кошки.
Десятки кошек.
Билли остановилась. Схватила Доджсона за руку.
Почувствовала его удивление, на смену которому пришло понимание.
Глаза наблюдали. Пристально, неподвижно. Она видела их сжавшиеся в комок тела.
И представила себе, что могут сделать одновременно десяток кошек, ведь она знала, на что способна всего одна, и теперь заново очень живо пережила тот момент.
Десять фунтов, вооруженных когтями и зубами, быстрых, сильных, набросились на нее тогда, словно безумное потустороннее оружие…
– Доджсон.
– Билли, она не может управлять животными.
Но так ли это?
«Нужно пойти обратно», – подумала она.
Билли развернулась. Но теперь они находились сзади. Молча сидели и ждали в темноте у бара «Закат».
Она вздрогнула, дрожь пробежала по всему телу и все никак не унималась, только морской бриз не имел к этому никакого отношения.
– Пошли, – сказал Доджсон. – Двигайся медленно.
Билли замерла в нерешительности. Он осторожно потянул ее вперед.
Глаза следили за ними, отражая свет, словно призма.
Они прошли мимо лодок. Глаза все следили.
Никакого движения.
Кровь прилила к лицу, пульсировала в висках.
Они шли мимо столиков и стульев, тишина в опустевшем ресторане напоминала занесенную в воздухе лапу хищника, которая ждала первых проявлений паники. Они ощущали их дикое неистовство. Кошки находились всего в нескольких дюймах. Кошек так никто и не смог приручить.
Они шли в тишине, где слышалось только их слабое дыхание.
Мимо кошек.
Не оглядываясь.
И не видели, как на освещенную полной луной дорогу за их спиной высыпали кошки и продолжили следить за ними с сосредоточенностью, с которой эти звери обычно наблюдают за более мелкими животными. За своей добычей.
«Позаботьтесь друг о друге», – сказал Чейз, и это тоже стало в своем роде проявлением заботы.
В первый раз они занимались любовью достаточно долго, но теперь он снова был готов. Его кожа еще не высохла от пота после предыдущей близости, когда их тела прижимались друг к другу в теплой миконосской ночи. Во всем этом ощущались и поддержка, и защита, и пронзительное чувство полноты жизни. Доджсону казалось, что это может продолжаться всю ночь – их последнюю ночь на острове, – пока они окончательно не изнурят друг друга и, возможно, ненадолго уснут.
Затем Лейла все испортила.
Доджсон находился внутри Билли, медленно погружался в ее теплую глубину, наблюдал, как на ее лице, которое он уже успел полюбить, отражается прекрасная агония наслаждения: маленькая паутинка линий в уголках ее глаз становится глубже, когда она напрягает мускулы рта, а губы слегка блестят, видел, как дрожит ее грудь, как натягиваются мускулы на ее плечах, и она вся тянется к нему.
Внезапно прямо под ним Билли изменилась.
Ее глаза распахнулись.
Они были голубыми. Бледно-голубыми.
Черты открытого лица заострились.
Волосы на подушке стали длиннее и темнее.
Ужас сковал Доджсона. Широкий рот улыбался губами Лейлы. Он задрожал.
Бездушные глаза уставились на него.
Безумие.
Он закрыл глаза и попытался почувствовать ее, и он ощутил, что перед ним Билли, не Лейла. Но когда открыл их, ему снова ухмылялось лицо Лейлы, словно снимок, наложенный поверх другого. Он увидел под собой узкие бедра, бледные широкие соски, маленькую грудь, шрамы на животе, которые она оставила себе сама.
– В чем дело?
Это был голос Билли, но в то же время и Лейлы. Первый – встревоженный, второй – глумливый, пропитанный ядом.
В чем дело, придурок?
Он почувствовал, как съеживается внутри нее.
Доджсону хотелось ударить, уничтожить ее, выплеснуть весь свой гнев за то, что она смогла так поступить. И в то же время он ее боялся.
Он отстранился. Сел, дрожа всем телом и пытаясь взять себя в руки.
Ведь он едва не набросился на нее, не начал бить, пытаясь прикончить, как змею.
– В чем дело?
Теперь это говорила Билли, одна только Билли.
– Лейла. – Он почувствовал головокружение, как будто сейчас упадет. – Ты стала Лейлой.
– Я?
– Да.
Зеленые глаза. Слава богу, ее глаза снова были зелеными. И расширенными от сомнения.
– Я же не сошла с ума.
– Нет.
Он видел, что она пытается ему поверить, понять.
– Просто я… ничего не почувствовала.
А потом он увидел, как она начинает понимать, что Лейла с ними сотворила.
– Нет! Она не может этого сделать! Не здесь! Только не здесь!
– Она сделала это, Билли.
– Нет!
От этого вопля, полного боли и отчаяния, по его спине пробежал холодок. Неожиданно Билли разрыдалась.
– Это нечестно!
– Я знаю.
Доджсон обнял Билли.
– Мы ничего не сделали…
– Знаю. Знаю.
Он продолжал обнимать и укачивать ее, и рыдания стали понемногу стихать.
– Так давно, – сказала она. – Теперь кажется, что это было так давно. Мы ничего ей не сделали. Но тем первым вечером в Матале… я знала. Я что-то знала… уже тогда.
– Возможно, и я тоже. Но не это.
– Нет, ни в коем случае. Не это.
Она снова заплакала, и он обнимал ее, пока она всхлипывала, и ее теплые слезы стекали у него по плечу. Наконец она затихла.
– Тот человек. Джордан Чейз. Он способен нам помочь?
– Не знаю.
– И если мы уедем завтра, она сможет последовать за нами?
Он не знал ответа.
– Роберт, я не могу потерять тебя. Только не сейчас. Не позволяй мне потерять тебя.
– Не позволю. Обещаю.
Пустое обещание. Он сам теперь с трудом сдерживал слезы.
Билли распрямила спину и вытерла глаза.
– Не пускай ее сюда. – Она произнесла эти слова словно магическое заклинание, заговор. А затем сказала: – Обними меня.
Тихий шепот прозвучал в обволакивающей враждебной ночной темноте.
– Элейн?
– Да.
– Связь прерывается.
– Знаю.
– Я просто хотел сказать…
– Что? Джордан, я тебя не слышу.
– Я хотел сказать, что люблю тебя.
– Что?
– Я люблю тебя, Элейн.
– И я люблю тебя. Но ненавижу эту чертову связь.
– Да.
– Ты где? Все еще на Миконосе?
– Да, пока на Миконосе.
– Долго там пробудешь?
– Еще немного.
– Джордан, возвращайся скорее. Ты ведь приедешь? Пожалуйста!
– Да.
– Обещаешь?
– Да.
– Я соскучилась.
– И я соскучился.
– Что?
– Я сказал, что соскучился по тебе.
– Скоро. Джордан! Хорошо? Правда?
– Да. Скоро.
Меньше чем за час до рассвета, когда большинство тех, кто должен был умереть, уже умерли, когда температура тела и земли опускается до самых низких отметок, Чейз, мучаясь от бессонницы, выглянул из окна, посмотрел на море и увидел Лейлу Наркисос. Она стояла обнаженная в воде и держала в вытянутых руках маленький комочек такой же обнаженной плоти, словно показывая ему. Комочек извивался и кричал, а она улыбалась. Затем Лейла слегка отстранила от себя этот извивающийся комочек – ребенка, – и он превратился в покрытую личинками отрубленную голову Чейза.