Какой нужен повод, чтобы умереть?
Группа «Boomtown Rats»
На Делосе пастуху Диносу Сирианду снилось, что он ловит во дворе курицу на обед. Курица заставила его побегать. Наконец он поймал ее, загнал в угол около мотка проволоки, который лежал сбоку от его хижины.
Умирала курица странно.
Он положил птицу на деревянную колоду и обезглавил одним ударом топора. Голова отлетела.
Обычно в таких случаях по телу пробегает дрожь, а ноги пытаются бежать. Курица еще не осознает, что она уже мертва.
Но с этой птицей все оказалось иначе. Она просто замерла.
Обычно течет кровь.
У этой курицы крови не было.
Во сне у Санду это вызвало отвращение. Он сбросил птицу с колоды. Перекрестился. Отшвырнул труп ногой.
Обезглавленный труп поднялся и ушел.
Санду проснулся и услышал, как с горы, завывая, несется ветер, который его жена называла «ветром Гекаты».
Тасос Катсимбалис спал в своем доме в Афинах, и ему снился его друг – Джордан Тайер Чейз.
Он видел, как из темного моря, в котором отражались сияющие звезды, поднялся остров, целиком состоявший из одного утеса. На его вершине, освещенной факелами, группа обнаженных женщин – молодых и стройных гречанок – голыми руками разделывали огромного черного быка. Их было так много, что они прижали его к земле и стали рвать на части. Пили его кровь и ели живую плоть. Бык ревел. Тасос видел, как они спускаются с горы, унося с собой куски мяса.
Бык, окровавленный и искалеченный, встал на задние ноги, дымящиеся внутренности вывалились из живота. Постепенно он начал превращаться в человека. И этим человеком оказался Джордан Чейз. Тасос помахал Чейзу рукой, а Чейз помахал ему в ответ. После чего исчез.
В Гераклионе Лейле Наркисос снилось, что она лежит обнаженная, а вокруг бушует шквальный ветер, свирепая песчаная буря. Она равнодушно наблюдала, как эта стихия обрушивается на нее, как горячий ветер превращает ее в прах.
Затем она возродилась. Внезапно стало тихо, и она лежала в темноте. Одновременно и в номере отеля в Гераклионе, и на неизвестной горе.
Могущественная. Жестокая.
Неумолимая.
Миконос
Они сидели в баре «Закат» в квартале Маленькая Венеция и слушали, как тихий шелест волн разносится в жарком вечернем воздухе. Над головой у Доджсона с бельевой веревки свисал осьминог, которого оставили здесь сушиться. До него доносились запахи жареного на мангале мяса и моря, находившегося всего в нескольких футах.
Ночь обещала быть не холодной и не жаркой. Раскаленное солнце клонилось к горизонту. Из больших колонок на улице лилась и разносилась над морем романтичная музыка.
Вдали слышались крики цветочника. «Покупайте цветы у цветочника!» Этот крик знал каждый, кому приходилось бывать на Миконосе, и Доджсону он казался почти родным. Через пару минут из-за угла должен был появиться сутулый старик с мощными плечами, седыми волосами и огромной плетеной корзиной за спиной. Туристы начнут фотографировать его, а он – широко улыбаться в объективы камер. Если не считать ветряных мельниц и пеликанов, которые бродили по причалу в гавани, чаще всего в этом городе фотографировали цветочника, и на его лице постоянно играла непринужденная улыбка. Похоже, что этот человек любит свою работу. Половину времени он занимается тем, что раздает цветы. Доджсон ему даже завидовал.
К его удивлению, здесь почти ничего не изменилось.
Когда-то давно богатые иностранные путешественники обнаружили этот остров, деньги потекли сюда рекой – большие деньги от очень ограниченного круга людей, и долгое время остров оставался частным курортом, пока сюда не хлынули толпы туристов. Возможно, именно по этой причине перемены на Миконосе происходили не так резко, как на других островах.
Теперь здесь появились новые отели, но их было не слишком много, и до сих пор остались люди, вроде этого цветочника, или рыбаков, которые каждое утро выходили в море на своих лодках и отдыхали в своем собственном баре, или пожилых женщин, которые каждое утро встречали фургоны с едой, а потом днем сидели и вязали на узких, извилистых, мощеных булыжником улицах, или фермеров и погонщиков ослов. Доджсону казалось, что, пускай новый мир и наступал по всем фронтам, старый еще не сдавал позиций. По крайней мере, на тот момент.
После Маталы эта картина радовала глаз. Несмотря на модные магазины и роскошные бары, острову удавалось сохранять свое лицо. Пускай его и нельзя было называть «старой» Грецией – чтобы увидеть ее, пришлось бы ехать в глубинку, – но никакой грязи и мопедов он здесь не замечал. Запах разложения еще не достиг этого места.
Или он все-таки ошибался?
– Боже! – воскликнул Дэнни.
Он смотрел на большого, грязного, похожего на медведя мужчину, который шел к ним, пробираясь между столиков. За ним следовали еще один мужчина, не такого высокого роста, и женщина. Великан был одет в шелка, но одежда некрасиво висела на нем, и он напоминал айсберг, замотанный в паруса. Слишком большой и несуразный.
Женщина могла бы показаться хорошенькой, если переодеть ее в чистую одежду, вымыть спутанные волосы и немного откормить. Она и второй ее спутник напоминали живые скелеты в обносках. Доджсон наблюдал за ними как за маленькой стаей хищников – здоровяк явно выступал вожаком, и, судя по всему, из-за его неуемного аппетита остальным приходилось голодать. Даже женщине. «Просто удивительно, – подумал Доджсон, – с какими людьми мы иногда связываемся».
Они прошли мимо и исчезли на улицах города.
– Как думаешь, откуда они? – спросил Дэнни.
– Понятия не имею, – ответил Доджсон.
– Французы, – сказала Мишель. – Мои соотечественники, – добавила она с отвращением в голосе.
– Кажется, от них пахло сигаретами «Голуаз», – заметил Дэнни.
– Это же так стильно – поехать путешествовать в дальние края и вернуться домой в грязи. Особенно когда едешь на восток. Думаю, в этом виноваты «Beatles». Шелк, между прочим, индийский.
– Какая уродливая шайка!
У скал двое рыбаков разбирали дневной улов осьминогов, поднимали их за щупальца, разматывали над головой, а потом били о камни – раздавались звуки, напоминавшие шлепки мокрой кожи. Доджсону стало интересно, зачем они так делают. Чтобы размягчить мясо или чтобы проще было вынимать внутренности? За рыбаками наблюдали две дворняги.
Чьи-то ладони закрыли ему глаза.
– О, мой писатель!
Он тут же узнал этот голос – хрипловатый, женский, точно принадлежавший гречанке.
– Ксения.
– Так обернись и поцелуй меня, Роберт Доджсон.
Он обернулся и увидел знакомые ясные серые глаза и кривую ухмылку, от которой на ее лице со шрамом появились морщинки. Доджсон запустил руку в густые, черные как смоль волосы и поцеловал женщину.
– Ты вернулся.
– Я вернулся.
– Хорошо. Ладно. Это твои друзья?
– Мишель Фавр, Дэнни Хикс. А это – Ксения Милиорис. Она лучше всех целуется на этом острове.
Все обменялись рукопожатиями.
– Ты тут надолго?
– Да, где-то на неделю.
– Хорошо. Пойдешь сегодня в бар? Тебе стоит сходить.
– Конечно.
– Ну тогда ладно. Мне пора бежать. Нужно спустить катер на воду. – Она вдруг заговорила сердито, но для нее такое поведение было вполне предсказуемым: – Эти идиоты на пристани ни черта не знают, как это делать. Придется им показывать. Завтра поплывем в Делос. Я, Эдуардо, вся наша компания. На пикник. Хотите с нами? Я всех приглашаю. Погода чудесная.
– Звучит заманчиво!
– Ладно, обсудим все сегодня вечером, хорошо? Я скажу Эдуардо, Димитрису и остальным дурачкам, что ты приехал. Хорошо? Целую, дорогой!
– И я тебя целую, Ксения.
Она быстро ушла. Походка у нее была почти мужской. Доджсон проводил ее взглядом.
Иногда ему казалось, что Ксения – единственный человек в Греции, который пребывает в постоянном движении. Одинокий локомотив в мире детских колясок. В баре, где она работала, от нее невозможно было оторвать взгляд – как она умудрялась протискиваться через плотную толпу танцующих, держа поднос высоко над головой, а ее полицейский свисток заглушал грохочущую музыку, при этом она двигалась по залу необычайно аккуратно и на головокружительной скорости.
Как и цветочник, для Доджсона Ксения стала неотъемлемой частью местного пейзажа. Шесть лет назад они сразу поладили, и он понимал, как ему повезло. С Ксенией лучше не ссориться. Он видел, как однажды она разбила бутылку о голову одного безмозглого молодого ирландца. Если она решала кого-то проучить, то не раздумывала ни секунды. Но дело заключалось не только в этом. Попав в немилость к Ксении, можно было упустить кое-что важное.
Остальные внимательно смотрели на него.
– Мы просто друзья, – пояснил Доджсон.
– Какая интересная дамочка, – заметил Дэнни. – Но чересчур решительная.
– Так и есть. Ксения родилась и выросла здесь. Она работает в баре и приводит к себе домой тех, кто ей понравится, и это в стране, где большинство женщин день-деньской сидят по домам, занимаются шитьем и ни за что не пойдут в бар, потому что их мужчины тщательно следят, чтобы они не позволяли себе лишнего. Это маленький остров. Но Ксения крутая.
– Понятно.
– Ей приходится быть решительной. Иначе они бы ее сломали.
– Покупайте цветы у цветочника!
Цветочник вышел из-за угла.
– Вы только взгляните! – сказал Доджсон. – Боже, я обожаю это место!
Цветочник стал позировать и улыбаться.
Сгущающиеся сумерки осветились вспышками фотоаппаратов.
В море
Грек был моряком торгового судна, и не успела она сесть на корабль, как он испробовал весь свой скудный запас вступительных фраз, чтобы завязать разговор. Но ей без труда удалось отвадить его.
С каждым днем ей это давалось все легче.
Почему?
На мгновение она почувствовала легкую неуверенность. Лейла закрыла глаза, и три образа пронеслось в ее воображении. Полная луна. Затем – луна, которую заслонили тучи. И наконец, женщина – сама Лейла? – рожающая ребенка. Она открыла глаза.
Моряк отсел от нее на безопасное расстояние и читал книгу.
Лейла облокотилась о перила и смотрела, как проносятся мимо волны. На нижней палубе было много людей – преимущественно греков, направлявшихся на Тинос или Сирос. Шумные и грязные. Их дети, как и у индусов, бегали повсюду. У многих пассажиров были полиэтиленовые пакеты, из которых торчали хлеб, сыр, фрукты. Чересчур. «Для меня все это чересчур», – подумала она.
Единственная проблема Греции заключалась в греках.
И сейчас одна из представительниц этого народа смотрела на нее.
Тощая старая карга, одетая во все черное.
«Проваливай ко всем чертям!» – подумала Лейла.
Она перевела взгляд на воду и стала наблюдать за чайками, которые подбирали мусор у бортов корабля.
Когда ей это наскучило, она поняла, что женщина по-прежнему не сводит с нее глаз.
Ее лицо оставалось непроницаемым, но взгляд был пристальным и спокойным. Теперь Лейлу стали рассматривать и две женщины средних лет. Старуха перебирала голубые бусины, висевшие на цепочке у нее на шее.
Моряк тоже оторвался от своей книги.
«Что это еще такое? Бесплатное шоу? Что вы тут рассматриваете?»
Лейла встала.
Старуха тут же отвернулась и сплюнула.
От удивления и гнева Лейла застыла на месте. Ах ты, грязная старая сука!
Лейла зашагала к старухе.
Та это заметила и снова отвернулась, растопырив пальцы левой руки и вытянув ладонь в сторону Лейлы.
– На! – рявкнула она.
Внезапно моряк вскочил, выпалил что-то неразборчивое в адрес старой гречанки и в то же время направился к Лейле, он встал между двумя женщинами, заслоняя Лейлу спиной. Старуха сердито ответила ему, и между ними завязалась словесная перепалка, пока остальные пассажиры нижней палубы внимательно наблюдали за ними.
Лейла не поняла ни слова.
Но ей это все равно не понравилось.
Старуха показывала на нее пальцем и кричала. Моряк тоже кричал и яростно жестикулировал, его лицо раскраснелось.
Наконец старая ведьма подхватила свой полиэтиленовый пакет, снова вытянула вперед ладонь и сказала:
– Арпа!
После этого она накинула на плечи шаль и с чопорным видом удалилась.
Лейла и моряк переглянулись.
– Может, вы мне объясните?..
Мужчина робко посмотрел на нее.
«Ему лет сорок пять, – предположила Лейла, – а ведет себя как десятилетний мальчишка. Ох уж эти греки!»
– Мне очень жаль. Я извинюсь за ее поведение. Очень глупая старая женщина и… грубая к тому же. Извините. Понимаете, она уже старая, а старым людям часто приходят в голову глупые мысли. Она считает, что у вас недобрый глаз. Простите.
Он смущенно улыбнулся.
– Она показала вам мундзу.
– Мундзу?
– Это такое нехорошее слово. Как еще можно сказать? Проклятие. Да, проклятие. Ругательство. Она растопырила пальцы и сказала: «Держи!» Держи мундзу. Понимаете? Старушка дурная просто. Я извиняюсь за нее.
Лейла села. И моряк тоже. Теперь она видела, как ему неловко и как он хочет поскорее вернуться к своей книге.
«Только не сейчас», – подумала она.
Что-то еще кружилось в ней. Что-то чудесное. Нечто, находящееся за пределами ее сознания.
– А бусины? Что за бусины она перебирала? Она носит их на шее.
– Да это защита от дурного глаза. Понимаете, у нас теперь новая страна, но в то же время и старая, многие еще верят в этот… этот дурной глаз. Поэтому носят обереги. А у вас голубые глаза. Совсем голубые.
– И что?..
– Собственно, ничего, но есть поверье, что женщины с голубыми глазами чаще всего могут сглазить. Правда, глупо?
Лейла ничего не сказала.
– Но больше она вас не побеспокоит.
– Я на это очень надеюсь.
– Не волнуйтесь. Я ей сказал.
– Спасибо.
– Не за что. Все в порядке.
Мужчина продолжил читать книгу, его лицо все еще оставалось красным от волнения. Лейле даже стало интересно, читает ли он на самом деле или притворяется.
Две женщины средних лет продолжали время от времени взволнованно поглядывать в ее сторону.
Лейла закурила сигарету.
– Что, если это правда? – тихо спросила она.
– Хм?
– Что, если я в самом деле могу сглазить? В таком случае вы сильно ошиблись, правда? Вступившись за меня?
Мужчина молча уставился на нее, забыв о том, что это невежливо, на мгновение он забыл обо всем. И вперил в нее взгляд.
– Но вы же туристка, – сказал он. – Верно?
– Верно.
Он развел руками и пожал плечами:
– Как туристка может кого-нибудь сглазить?
«Действительно, как?» – подумала Лейла.
Миконос
– Эй, умник, глянь, кто тут у нас!
Доджсон посмотрел в ту сторону, куда указывал Дэнни, и увидел еще один паром с пассажирами, который причаливал к Райскому пляжу, задевая дно на мелководье. По трапу с полотенцем и пляжным ковриком спускалась Билли Дюрант, загорелая и подтянутая, в черном сплошном купальнике с высокими вырезами на бедрах.
Доджсон встал, отряхнулся от песка и уже собирался окликнуть ее.
– Нет. Подожди минутку. Давай посмотрим, куда она пойдет.
На пляже располагалась таверна, а рядом – маленький магазинчик, где продавали книги в мягкой обложке и крем для загара. Билли направилась именно к нему.
– Ладно, теперь пойдем.
Мишель лежала рядом с ними и дремала на солнце. Они не стали ее будить. Надев плавки, Доджсон и Дэнни пошли по пляжу. Доджсон вдруг понял, что почти соскучился по Билли. В тот день они уплыли бы на Делос, если бы в катере Ксении не обнаружилась течь. Вместо этого все решили провести день на пляже. Теперь Доджсон уже совсем не расстраивался из-за сорвавшейся прогулки.
Билли расплачивалась за пачку сигарет. Дэнни тихо подошел к ней сзади и прошептал на ухо:
– Пока мы еще не начали, скажи, ты кричишь, когда кончаешь?
Она развернулась, и Доджсон заметил ярость на лице девушки. Но потом она их узнала и расхохоталась.
– Вот же гады! Вы меня так напугали!
– Как поживаешь, англичанка?
– Отлично. А теперь, когда вы здесь, еще лучше.
– Ну конечно!
– Вы когда приехали? – спросила она у Доджсона.
– Только вчера.
– А Лейла и Мишель?
– Лейлу мы оставили в Матале, – ответил Дэнни. – Мишель на пляже. Пойдем, сделаем ей сюрприз.
– Чудесно. Я только расплачусь.
Мужчина за прилавком взял у нее тридцать драхм. Билли убрала сигареты в сумочку и с невозмутимым видом взяла Доджсона за руку. Был полдень, солнце припекало, но с моря все еще дул сильный бриз. На пляже собралось много народа. Они проходили мимо обнаженных тел, поджаривающихся на солнце.
Доджсону понравилось держать Билли за руку. Ощущать ее прикосновения.
Девушки поприветствовали друг друга словно старые подруги, и Доджсон удивился, как быстро в этом месте завязываются близкие отношения.
Он вспомнил о Ксении.
Шесть лет назад они общались не более трех недель, но прошлым вечером в баре сложилось впечатление, будто они расстались всего на несколько дней и теперь на всю жизнь останутся друзьями.
Ксения ненадолго отвлеклась от работы, чтобы поговорить с ним.
– Послушай, – сказала она, – это мой дом и, возможно, навсегда таковым останется, но проще тут не становится. Слишком много чертовой деревенщины. Ты же понимаешь, о чем я? Особенно женщин.
– Ты сильная. Ты справишься.
– Да я просто сукин сын, Доджсон. Но кто знает, достаточно ли этого? Ты вот знаешь?
Он ее понимал. Ксения нарушала все правила, и среди греков на Миконосе таких, как она, больше не было. Как бы он ни восхищался старым укладом жизни здесь и как ни переживал из-за бесцеремонного вторжения новых веяний, в то же время Доджсон считал Ксению очень смелой и радовался, что у него есть такая подруга.
А теперь он так же обрадовался встрече с Билли.
Он чувствовал себя надежнее в окружении друзей – людей, которые желали ему только добра. Хотя в отношении Билли он уже начал испытывать и другие чувства.
«Боже! – подумал он. – Тебе что, мало? После всего, что случилось с Лейлой?»
Нет.
В этом и заключалась суть. После Лейлы ему почти необходимо было проявить интерес к другой женщине. Чтобы жить дальше, чтобы не возникла уверенность, что у него могут быть только такие, дурные и безумные отношения, что так произойдет со всеми женщинами, и вслед за одной Лейлой появится другая, или хуже того – он встретит новую Марго. Ведь если так случится, его уже не спасут никакие друзья.
Он смотрел, как Билли снимает купальник. И ему понравилось то, что он увидел. Немного мягкий живот (как и у него самого), но ее это не портило. Длинные красивые ноги, грациозная шея, легкий золотистый загар на теле, хотя, возможно, это был натуральный цвет ее кожи. По крайней мере, он не заметил следов от купальника.
Пускай внешне она и уступала Лейле – но с Лейлой мало кто из женщин смог бы тягаться, – однако к своей наготе Билли относилась без застенчивости или бесстыдства, а с какой-то изящной непринужденностью. Никакой жеманной обольстительности и желания выставить себя напоказ. Доджсон подумал, что перед ним здоровая женщина: и телом, и душой.
«И оргазмы у нее наверняка оглушительны».
Он вдруг понял, что она обращается к нему.
– Что случилось? Я про Лейлу. Ты не против, что я спрашиваю?
– Тебе лучше не знать.
Билли кивнула.
– Я чувствовала, что ничего хорошего не выйдет.
– Так и случилось.
– В тот вечер я сидела на террасе около отеля и видела, как вы проходили мимо. Она выглядела… очень решительной.
– Решительная – это точно.
– Она меня встревожила. Я тогда подумала…
– Продолжай.
– Она мне показалась… свирепой. Честное слово. Первое слово, которое пришло на ум. Правда, странно?
– Совсем не так странно, как ты думаешь. Я тебе как-нибудь расскажу.
– Не хочу показаться излишне любопытной.
– Ты и не любопытная.
– Правда?
– Да.
Билли улыбнулась.
– В таком случае, хорошо, расскажи. Как-нибудь. Хочешь поплавать?
– Конечно.
Они встали. Сандалиями прижали коврики, чтобы те не улетели от шквального ветра.
– У тебя есть планы на сегодняшний ужин?
Доджсону не хотелось отпускать Билли, нужно было как-то задержать ее, хотя бы этим приглашением на ужин. Она посмотрела на него и снова улыбнулась.
– Конечно. Сегодня я ужинаю с вами, ребята, разве нет?
Он рассмеялся.
Разумеется.
– Отлично. Договорились. Ну что, кто последний, тот сосиска?
Она бросилась бежать.
«Видит бог, я много ошибался, – подумал он. – И я могу ошибиться снова. Но мне кажется, на этот раз появился шанс, что все будет нормально».
Доджсон взглянул на Дэнни, тот посмотрел на него и кивнул.
Когда она сошла на берег, то первым увидела большого и грубого на вид француза.
«Неплохо, – подумала она. – Очень неплохо».
Но Доджсон все-таки лучше.
Она поймала себя на мысли, что ей интересно, как он целуется.
И ее это удивило.
Пока они шли по тропе, петлявшей по склону холма, Доджсон время от времени поддерживал ее под руку. Пустяковый жест, ничего особенного, он просто вел себя по-джентльменски, не более того. Но его рука, гладкая, теплая, сухая и мягкая… такой и должны быть руки писателя. Ей это нравилось. А также вызывало удивление.
Ведь были и руки другого мужчины, тоже мягкие. Она ясно их запомнила, когда в полубессознательном состоянии лежала на больничной кровати в Испании – сначала страдая от амебной дизентерии, затем постепенно приходя в себя и, к своему стыду, осознавая, что в те дни, пока у нее была лихорадка, руки врача безжалостно трогали ее, трогали повсюду, а потом в один кошмарный день она поняла, осознала и почувствовала все, что он с ней сделал, пока она была слишком слаба, чтобы остановить его.
В полиции от ее заявлений презрительно отмахнулись.
После случившегося Билли еще долго не могла даже думать о мужчинах.
Не могла до этого момента.
Они остановились, чтобы перевести дух. Было четыре часа дня, но солнце все еще припекало. Вокруг – ни одной живой души. Пляж остался позади. Вдалеке она слышала металлический звон колокольчика козы. Больше ничего. Только абсолютное умиротворение. Привычная греческая безмятежность.
Дорога была немощеной и каменистой. Билли огляделась по сторонам.
– Как думаешь, тут есть змеи?
Доджсон покачал головой:
– Сомневаюсь. Уже слишком поздно. В любом случае, из ядовитых змей в Греции – только гадюки. И если вести себя осторожно, они ничего тебе не сделают. Иногда можно увидеть, как они греются на солнце на тропинках вроде этой, но нужно просто смотреть под ноги, и тогда не наступишь на них. Они довольно крупные. А что? Боишься змей? Я думал, ты опасаешься кошек.
– Не я. Мишель. Она говорит, что старается держаться подальше от таких вот троп среди камней.
Билли показала на невысокие каменные стены, которые тянулись вдоль тропы в нескольких ярдах от них.
– Видишь вон там? Их построили, чтобы сдерживать дождевую воду, которая сходит со склона. Здесь вероятнее всего встретить змей. И если забраться туда в середине дня, надо быть осторожным. Но в остальном бояться нечего. Я ей так и сказала.
Они пошли дальше. Билли радовалась, что они решили вернуться с пляжа этой тропой, а не на пароме вместе с Мишель и Дэнни. У нее появилась возможность побыть с Доджсоном наедине и обдумать все, что он рассказал ей про Лейлу после того, как они искупались. Наверное, ему было жутко такое пережить, мучительно. Без сомнения, агрессивные женщины вызывали у Доджсона чувство робости, возможно, у него вообще были сложности в общении с противоположным полом.
Она его хорошо понимала.
Но теперь он снова взял ее за руку, и она подумала, что хотела бы поцеловать его. Удивительно, но ей в самом деле этого хотелось. Она испытывала к нему тихое теплое чувство.
Тропа начала расширяться. Теперь на ней было достаточно места, чтобы они могли идти бок о бок, а сама дорога стала прямой и гладкой, но Доджсон продолжал держать ее за руку. Билли посмотрела на него и улыбнулась, и он улыбнулся в ответ.
Затем они стали спускаться вниз и вскоре в поле их зрения возник причал, а за ним – автобус, который отвезет их в город. И Билли вдруг поняла, что это должно произойти сейчас или никогда.
– Давай кое-что попробуем? – предложила она, останавливаясь и поворачиваясь к нему лицом.
Он посмотрел на нее сначала с удивлением. А потом все понял.
– Да, думаю, можно.
– А если ничего не получится, мы просто…
Он улыбнулся.
– Мне кажется, у нас все получится.
Она упала в его объятия. Его губы, его руки у нее на спине, – эти ощущения были приятными, обволакивающими, чудесными.
– Ты такой нежный! – сказала она и услышала удивление в собственном голосе.
Через двадцать минут Садлие наблюдал, как они выходят из автобуса.
– Вон та, – сказал он. – Блондиночка. Британка.
Дюлак кивнул.
Их столик находился на холме, в отдалении от автобусной остановки и немного наискосок, поэтому британка и американец их не заметили.
Дюлак продолжал понимающе кивать. Дюлак дурачина. Рут втянула через соломинку последние капли лимонада и сощурила глубоко посаженные глаза, рассматривая женщину.
– Фу! Она не такая красивая, как я думала!
– Достаточно красивая, – возразил Садлие.
– А вот он мне нравится.
Рут улыбнулась. Ему не нравилось, когда Рут улыбалась. У нее были плохие зубы. На такие неприятно смотреть.
– Приглянулся американец?
– Он хорошенький.
– На тебя он даже и не взглянет.
– Взглянет, если деваться будет некуда.
Садлие пожал плечами. Американец его не интересовал. Он не станет помогать Рут в этом деле.
Но девушка… Она задолжала ему сигарету. И нечто большее.
Сегодня подходящий день, чтобы взять причитающееся.
Наступил вечер, и она медленно наряжалась перед зеркалом для него – на самом деле для всех для них, теперь она понимала, что они все примут в этом участие, но в первую очередь для него. Это все равно что смотреть в объектив камеры, который то открывался, то закрывался, то открывался, то закрывался, яркие вспышки озаряли мрак, а потом снова становилось темно, но она не спешила и не волновалась.
Ее ногти оставляли тонкие кровавые бороздки на мягкой, сладко пахнущей земле ее кожи, на бедрах, на груди.
В темноте она бороздила и вспахивала для него эту землю.
Бар «Арлекин», как всегда, был забит до отказа. Посетители заполнили узкий первый зал с барной стойкой и второй, расположенный за ним, террасу и каменные ступеньки, стояли в шесть или даже восемь рядов между лестницей и столиками во дворе. Столики тоже все оказались заняты, и люди заполняли все пространство между ними. Грохочущая музыка лилась сплошным потоком.
Внутри танцевали на столах, которые отодвинули к стенам, на барной стойке, на улице с напитками в руках. Танец казался здесь единственным способом перейти из одного места в другое. На улице мужчины и женщины искали себе пару. Любовные отношения зарождались прямо здесь, на террасе, а наверху, на балконе бара второго этажа, проходила вечеринка в стиле «Виктор и Виктория», и женщины в смокингах поливали себя шампанским. Хореограф парижской «Безумной лошади» гладил свою черную афганскую борзую, а две бразильские танцовщицы висли у него на руках. Знаменитый британский рокер лениво бродил среди гостей, привлекая к себе внимание своей черной кожаной курткой и солнцезащитными очками. За ним по пятам следовали два мальчика на побегушках с розовыми и синими волосами. Димитрис – владелец клуба – потягивал вино с моделью из агентства «Форд». В предыдущее воскресенье фотография этой блондинки в купальнике украсила обложку «Нью-Йорк таймс». Рядом снимали какое-то видео, и рыжеволосая датчанка-оператор была не менее красива, чем модель. Димитрис наблюдал за всем происходящим.
Доджсон и его компания заняли самые лучшие места – за столиком на террасе, откуда через окно хорошо просматривался бар и открывался обзор на толпу внизу. Любезность от старых друзей – Димитриса, Эдуардо и Ксении. За этим столиком они и сами находились на виду, поэтому оделись соответственно. Билли – в белое, Мишель – в черное, хотя обе утверждали, что ничего такого не планировали. Но выглядели девушки потрясающе.
Доджсон широко улыбался. И вовсе не от выпитого шампанского.
Он заметил Ксению, которая вышла через дверь и проскользнула сквозь толпу, словно нож через масло. Ее пронзительный полицейский свисток заглушил шум барабанов и синтезаторов. Доджсон подумал, что сегодня у нее тяжелая ночь. Она выглядела усталой и напряженной. Он предположил, что, возможно, Ксения постится. Была Страстная пятница, хотя теперь этот праздник уже почти не отмечали. Прежде большинство греков в городе проводили в этот день праздничное шествие и пели «О мой сын» – проникновенный и красивый плач Марии. Возглавляли процессию местный священник и школьный оркестр. Через два дня православные греки отмечали Пасху.
Ксения улыбнулась им, но эта улыбка выглядела натянутой.
Следом за ней спустился Эдуардо, который нес еще один поднос. Разница между ними была очевидной. Эдуардо – низкорослый рыжеволосый португалец без малого тридцати лет – выглядел бодрым, невозмутимым и спокойным. Они с Ксенией когда-то жили вместе, в ту пору Эдуардо только исполнилось двадцать лет. О них судачил весь остров, но роман продлился недолго. Ксения была бойцом, иначе она просто не могла. Эдуардо – легкомысленным искателем удовольствий, беспечным, как морской бриз. Тем не менее они до сих пор оставались хорошими друзьями.
Эдуардо также поприветствовал их.
– Посиди с нами, – предложил Доджсон.
Эдуардо протиснулся мимо мужчины в мягкой кремовой ковбойской шляпе. Эта шляпа, возможно, стоила столько же, сколько вся одежда Доджсона.
– Сейчас! Подождите. Смотрите! – Он исчез в толпе.
Большой неопрятный француз, который, по словам Билли, приставал к ней прошлым вечером в баре «Рассвет», сидел с парой блондинок за одним из столиков во дворе. Потом толпа начала прибывать, и Доджсон потерял его из вида.
Ему показалось или этот человек действительно следил за ними?
Они ели и пили. Затем впервые за вечер музыка стихла, и Доджсон посмотрел на часы. Часы ночи. Пришло время шоу.
– Смотри, – сказал он Билли.
Сквозь окно они увидели, как луч прожектора упал на маленького коренастого и жилистого человечка, стоявшего на барной стойке. На нем была черная кружевная мантилья и красное платье с пайетками, а губы накрашены блестящей помадой. В каждой руке он держал по зажженной свече.
– О боже, – вздохнул Доджсон.
– Что?
– Смотрите, кто это!
Зазвучала, разумеется, «Не плачь по мне, Аргентина», и Эдуардо, похожий на испанскую портовую проститутку, или как ее может представить себе пьяный матрос, начал открывать рот под фонограмму. Он жутко переигрывал во время первой грустной части, но потом, когда включились ритмы в стиле евро-поп, сорвал с себя одежду, оставшись в одном трико и черных чулках и начал крутиться, изгибаться и танцевать, демонстрируя настоящий голливудский шик, а толпа посетителей отреагировала восторженными криками.
Доджсон знал, что, несмотря на отношения с Ксенией, Эдуардо был, по большому счету, неравнодушен к мужчинам, но такого спектакля не ожидал. Черт, оказывается, он умел танцевать.
– Так это?..
– Точно!
Билли, Дэнни и Мишель веселились, как детишки у витрины кондитерского магазина.
Когда песня закончилась, над кричащей и танцующей толпой в воздух вместо серпантина полетела туалетная бумага, и даже рок-звезда приподнял свои темные очки, с улыбкой наблюдая за происходящим. Мужчина в ковбойской шляпе снял свою шляпу, помахал ею и засвистел. Эдуардо раскланялся под бурные аплодисменты и взял розу из рук стоящего у его ног молодого человека. Он послал зрителям воздушный поцелуй, после чего свет погас и снова зазвучала музыка.
– Черт возьми, я обожаю этот город! – сказал Доджсон.
В доме напротив пожилая гречанка захлопнула окно на втором этаже. «Как-то поздновато она это сделала», – подумал Доджсон.
Ксения подошла к их столику, и они заказали напитки.
– Как вернусь, посижу с вами, – сказала она.
– Когда он это начал? – поинтересовался Доджсон.
– После того как уволили предыдущего танцора, – ответила она. – Но, черт возьми, он намного лучше, правда? Он же долбаный гений!
– Правда. Без сомнения.
Ксения встала и устремилась обратно к бару, словно хищная птица.
Дорого одетая, но слишком полная молодая женщина облокотилась о перила и обратилась к Дэнни. Она была так сильно надушена, что определить, насколько дорогие у нее духи, не представлялось возможным.
– Прошу прощения, – сказала она, – я вас не знаю.
Дэнни с удивлением посмотрел на нее и засмеялся.
– И я вас тоже.
– Нет, я имею в виду, вы ведь кто-то?
– Кто-то?
– Ну, знаете…
У Доджсона возникло ощущение, что она еще новичок на таких мероприятиях.
– Конечно, я кто-то.
– Понимаете, мы тут снимаем фильм… – Она показала на стройную рыжеволосую девушку-оператора.
– Ой. А мы попали в кадр? Что-то художественное или научно-популярное?
– Научно… это документальный фильм.
– И, конечно, вам нужны люди, которые что-то из себя представляют?
– Да. Точно.
– А не те, кто, по сути, никто.
– Совершенно верно.
Доджсон не смог сдержать смех. Своими рассуждениями Дэнни загнал ее в тупик.
– Да ради бога, он как раз кто-то! Это же Роберт Доджсон по прозвищу Быстрый Эдди. Автор… как назывались те книги, весельчак? Ах да, «Маленький лес» и «Убийственный сезон».
Доджсон в удивлении уставился на Дэнни.
– Ты их читал?
– Я читал «Маленький лес». Чертовски претенциозная штука.
– Так и есть.
– Но талантливо написанная. – Он снова повернулся к девушке: – Вот такой у меня приятель. Претенциозный, но талантливый. Вам точно стоит снять его в своем фильме. Что до меня…
– Да?
– Вы меня точно не знаете?
– Извините, но нет.
– Черт, это так неожиданно.
– Он не талантливый, – сказала Мишель. – Просто претенциозный.
Девушка посмотрела на нее с недоумением.
– Она шутит, – сказал Дэнни, протягивая руку. – Дэниел Морган Хикс. Из «Хикс Фармасьютикалс». Вы же слышали про меня?
– Мм… нет.
– Мы делаем «Арафат».
– «Арафат»?
– Гигиенический спрей для женщин. С запахом сырой нефти. Шучу. На самом деле он пахнет абрикосом с нотками карамели. Я сам его создал. Папе нравится. Могу прислать вам образец. Оставьте ваш адрес. – Он вытащил блокнот и огрызок карандаша. – У нас его целые ящики.
– Нет, это…
– И вы еще не спросили про наших девушек.
– Девушек? Спасибо, не надо. Может, как-нибудь потом.
– Вы не находите, что они очень красивы?
– Да, очень.
– Вот эту зовут Мишель. Она любит меня. А раньше была любовницей Иди Амина. Правда-правда! Теперь работает логопедом. А вот эта…
Но киношная леди быстро попятилась и скрылась в толпе.
– Из-за тебя я потерял шанс дать интервью, – сказал Доджсон.
– Да не переживай! Все равно твои книги уже вышли в тираж.
– Морган? Дэниел Морган Хикс?
Он пожал плечами.
– Представь себе, но в нашей семье все должны носить имя Морган.
Пришла Ксения с подносом. Она раздала им напитки, один оставила себе и села рядом с Доджсоном. Коньяк. Ксения взболтнула его в своем стакане.
– Ну и ночка! – Она улыбнулась сидевшей напротив Билли. – Прошу прощения. Я вас не знаю.
Все рассмеялись.
– Что? Что здесь смешного?
– К нам сейчас обращались с такой же фразой. Но в другом контексте, – пояснил Доджсон. – Жаль, тебя здесь не было.
Билли протянула ей руку:
– Билли Дюрант. А вы – Ксения? Роберт много о вас рассказывал.
Ксения пожала ей руку, улыбнулась и перевела многозначительный взгляд на Доджсона, а затем – снова на Билли.
– Значит, Роберт, так? Он рассказал, что я ревнивая женщина? Я не ослышалась, ты завтра уезжаешь? – Все засмеялись. – Нет. Шучу. Добро пожаловать на Миконос.
– Спасибо.
– В первый раз здесь?
– Да.
– Нравится?
– Я влюбилась в это место!
– Принесу вам еще шампанского. И вы полюбите Миконос еще больше. Где Эдуардо? Этот болван возомнил себя звездой!
Она повернулась к Доджсону:
– Кажется, она мне нравится. Намного больше предыдущей. Как ее звали?
– Марго.
– Да, Марго.
– Ксения, она умерла.
– Умерла?
– Почти два года назад.
– Господи! Как?..
– Бритва. Ванна с водой.
– Боже мой. А ты? Вы еще встречались, когда это случилось?
– Время от времени. Но редко.
– Извини. Мне очень жаль. Сама не знаю, что говорю.
– Ничего страшного.
– Она, наверное, была…
– Сумасшедшей? Да, в какой-то степени. Принимала много таблеток… потеряла работу… а потом еще и мы… у нас все не ладилось. Были другие женщины, другие мужчины.
– Ты все еще скорбишь по ней. Я чую это.
Он улыбнулся:
– У тебя очень хорошее чутье, Ксения.
– У Ксении лучший нос на Миконосе! И не стоит так убиваться. Теперь ты встречаешься с этой девушкой. Отдыхай, развлекайся.
– У тебя самый лучший нос, и ты лучше всех целуешься, Ксения.
– Лучше всех, да.
Ее усталое лицо со шрамом приблизилось к нему, и она крепко тепло и по-дружески поцеловала Доджсона. Она всегда его так целовала.
Что-то растревожило толпу.
Доджсон посмотрел вниз с террасы и увидел, что люди стали сильнее и чаще обычного толкаться и врезаться друг в друга. Кто-то быстро пробирался к террасе.
Два молодых парня налетели друг на друга, расплескав напитки. Высокую блондинку оттолкнули в сторону, затем так же поступили с мужчиной в кремовой ковбойской шляпе, и тот громко выругался. Женщина, – а теперь Доджсон это хорошо рассмотрел, – обернулась и что-то крикнула в ответ.
И он ее узнал.
Узнал ее тело даже со спины, ее резкий голос, который что-то неразборчиво говорил сердитым тоном.
Толпа расступилась перед ней. Как будто все поняли.
Кровь прилила у него к лицу, он вскочил и на секунду испугался, что сейчас потеряет сознание. По спине пробежал холодок от мысли: «Этого не может быть! Не могла же она последовать за мной!»
Люди так не поступают.
Она остановилась на лестнице и свирепо уставилась на него. В ее руке дымилась сигарета, она широко расставила ноги, тяжело дышала и злобно глядела на Доджсона.
Ночь вдруг показалась ему темной, мрачной и холодной.
Лейла.
…внутри у нее бушевали ветра, горячие, сухие и необузданные. Такие грозные, потрясающие, волшебные. Кровь пела в ушах. Собаки выли. Она не раздумывала, а просто шла вперед, словно чья-то могущественная рука направляла ее через ошарашенную толпу. Они были там, все вместе. Доджсон и тот, второй, а с ними три женщины – на этот раз три, теперь их было три, круг постепенно разрастался, и брюнетка на мгновение завладела его губами, но его губы принадлежали Лейле, а не ей, и она видела, как все поворачивают головы и устремляют к ней взгляды, даже английская потаскуха тоже смотрела на нее, но она знала – чтобы убить Гидру, придется отрубить ей все головы по очереди, поэтому подошла к брюнетке, которая накрыла его рот своим, и прижала сигарету ей к подбородку, воткнула в ее плоть, чтобы она зашкварчала.
…все произошло так внезапно! Ксения вскочила и закричала, ее хриплый вопль был полон боли, а Доджсон сорвался с места и бросился на Лейлу. Билли инстинктивно потянулась к нему через стол, чтобы удержать, но в этом не было необходимости. Эдуардо схватил Лейлу – он неожиданно возник из толпы у нее за спиной теперь уже в своей повседневной одежде и взял Лейлу за одну руку, а мужчина в ковбойской шляпе – за другую, и вместе они оттащили ее… а Билли, увидев, как дергается мускул на щеке Эдуардо, подумала: «У него такой вид, словно он собирается ее прикончить, и я не могу его в этом винить». Лейла что-то вопила, пока они тащили ее, но люди в толпе тоже кричали, и Билли ничего не могла расслышать. И все же потом она услышала и увидела, как Лейла кривит свой широко раскрытый рот и отчаянно крутит головой.
– Ты – мой!
…он услышал и подумал: «Нет, это невозможно! Я же занимался любовью с этой женщиной, она не может быть этой вопящей тварью, которую тащат сейчас мимо всех этих неподвижных потрясенных лиц, обращенных к нам, к ней, ко мне. Невозможно».
– Нет! Все закончилось! Со мной все в порядке. Теперь со мной все в порядке.
По крайней мере, они отошли подальше от этих чертовых зевак, безликой, ничего не значащей толпы.
– Со мной все в порядке!
– Ну охренеть в каком порядке! – сказал тот, что был пониже ростом и без шляпы, Лейла хорошо запомнила его. Он больно сжимал ей руку, а она повторяла снова и снова, пока ей не поверили: «Я… просто… вышла… из… себя… извините, извините». Наконец тот, который был в шляпе, отпустил ее, а потом и этот чертов блевотный маленький трансвестит последовал его примеру, хотя продолжал глазеть с таким видом, словно хотел выбить ей все зубы, но сегодня она сама всех била. И когда другой, в ковбойской шляпе, испугавшись ее, пошел прочь, второй остался, и Лейла чувствовала, как он ее ненавидит, она хотела бы показать ему, что такое настоящая ненависть, но не могла, потому что задувал шквалистый ветер, и вся ее жизнь вела к этому моменту, а рот этого человечка был пригоден разве что для жалкой ухмылки. У нее даже мелькнула мысль, не запал ли маленький уродец на Доджсона.
– Со мной все в порядке, извините. Правда. Я сейчас уйду, хорошо? Честно слово, уйду. Я ухожу.
Он отпусти ее.
Она пошла по улице.
Через какое-то время и он удалился.
А она укрылась между двумя домами в тени и ждала. Ветер и собаки снова начали завывать.
«Вот ради чего я пришла, – подумала она. – Ради этого. Они не отвергнут меня».
Она ждала в тени. Курила одну сигарету за другой и смотрела, как медленно протекает ночь, словно волны холодной морской воды, набегающие на берег. Смотрела, как люди во дворе бара начинают постепенно расходиться, словно листья, которые уносит поток.
Но сокрушительный ветер все не стихал.
На мгновение паника охватила ее.
«К чему все это приведет?»
Мужчины и женщины проходили мимо, большинство не видели ее в тени, а те, кто замечал и узнавал, наклонялись друг к другу и перешептывались, но не останавливались. Пусть лучше не останавливаются.
Ее терпение – как живое существо, притаившееся внутри нее.
Мужчина в шляпе прошел мимо. Она наблюдала за ним из тени. Потом выглянула из-за угла. Бар закрывался. Толпа поредела и теперь растекалась по двору тонким полумесяцем.
Она даже не раздумывала – ушли они или нет. Знала, они еще здесь. Гончие могли учуять их, ветер приносил их запах на низкой широкой кровавой приливной волне. Она обнимала тени.
Лейла закурила сигарету. Потом еще одну и еще. Теперь у нее было четыре зажженные сигареты. Она связала их вместе.
На этот раз она…
Лейла вышла из тени на тускло освещенную улицу.
На этот раз она…
Она пошла к ним бесшумной легкой походкой. Никто ее не заметил. Оставшиеся посетители тихо расходились.
На этот раз она…
…получит его…
…вырвет их мерзкие глаза…
…они сидели внутри у барной стойки, поскольку теперь там освободилось место, а на террасе после случившегося собралось слишком много людей. Перешучивались с Ксенией, которая еще не до конца пришла в себя от потрясения, но чувство юмора уже вернулось к ней, и теперь Ксения гадала, кто первым спросит ее, не порезалась ли она во время бритья. Время от времени она дотрагивалась до пластыря на подбородке.
Все, кроме Билли, сидели спиной к двери, и Лейла подкралась к ним сзади бесшумно, словно призрак. Она по-прежнему охотилась за бедной Ксенией – неужели из-за того поцелуя, который увидела? Из-за того пустячного жеста? Все внезапно заметили, как лицо Билли побелело от ужаса, и когда Доджсон обернулся, Лейла сунула связку сигарет в лицо Ксении, целясь ей в глаза, но Ксения отпрянула, и Доджсон увидел, как сигареты воткнулись ей в щеку, словно в масло, кожа задымилась и пошла пузырями, стала жидкой, как слезы.
И тогда он набросился на нее вместе с Эдуардо и Дэнни, Мишель вытянула руки, пытаясь схватить ее, Билли же по-прежнему сидела, сжавшись от ужаса, потом Дэнни размахнулся и ударил Лейлу ладонью по лицу, Доджсон и Эдуардо схватили ее за руки, которыми она тянулась к женщинам, а Лейла, гибкая и сильная, стала яростно вырываться. Она трясла головой, плевалась, глаза налились кровью, она вертела головой во все стороны и, кажется, даже не почувствовал, что Дэнни ее ударил, только на губах у нее выступила белая пена, она стекала с ее оскаленных зубов и падала на них, пока все ее тело дергалось и билось в их руках.
Им все же удалось оттащить Лейлу к двери. Доджсон услышал, как Эдуардо кричал: «Черт! Да чтоб тебя!», а Ксения, хватая ртом воздух, стонала и всхлипывала, но ужаснее всего было слушать, как Лейла рычит и щелкает зубами, ее рычание было низким, гортанным, голос грубым, как у мужчины, очень крупного мужчины, если вообще человеческим, а не звериным. Она снова щелкнула зубами, и слюна полетела на него. Доджсон почувствовал, как ее ногти вонзились ему в лоб, тогда он посмотрел ей в глаза и увидел, что они пытаются заглянуть ему в самую душу, но тут же отвернулся, словно испугавшись, будто сейчас он превратится в камень. Они потащили Лейлу через дверь на террасу. И у Доджсона мелькнула мысль: «Кто она такая?»
Глаза, у нее были нечеловеческие глаза.
И внезапно он испытал такой ужас, как никогда прежде в своей жизни, и пока они выталкивали ее, понял – сейчас что-то случится. Он почувствовал это, даже находясь к ней спиной. Произойдет нечто непоправимое. Он повернулся и понял, что оказался прав, и она это тоже поняла.
Ее скрюченные пальцы тянулись к нему, глаза умоляли… нет, они приказывали ему… что? Помочь ей? Встать на ее сторону? Но он замер, не в силах ничего предпринять, и только смотрел, как Дэнни и Эдуардо оттесняют ее, а потом Эдуардо ее отпустил, как будто тоже почувствовал угрозу, куда более страшную, чем исходившую от нее физическую опасность, угрозу неизбежную и неминуемую для них.
В это мгновение все дальнейшие события ясно и четко развернулись перед ним, и Доджсон успел только крикнуть: «Нет!» Билли тоже кричала у него за спиной, но было уже слишком поздно, и он уловил это каким-то внутренним чутьем. Это должно случиться, никто и ничто не осмелятся происходящему помешать.
Доджсон видел, как Дэнни заставил ее сделать шаг назад. А потом Лейла упала, и Дэнни потянулся к ней, наконец тоже все осознав, страдание исказило его лицо, а на ее лице играла странная безумная улыбка. Дэнни сильно наклонился вперед и сам едва не упал. Они услышали треск, громкий, как звук выстрела в тихом ночном воздухе, когда она упала с трех ступенек и ее шея сломалась от удара, увидели, как на глазах у потрясенных запоздалых посетителей изо рта у Лейлы вытекла кровь, смешивающаяся со слюной, как ее голова медленно повернулась набок, и кровь, словно чернила, начала быстро расползаться под ней, глаза единожды моргнули, затем стали холодными, спокойными и чудовищно пустыми.
Все замерли.
Затем из толпы вышел мужчина, взял ее за запястье, а кто-то у него за спиной отскочил назад, словно наступил на гнездо паука. Ее кровь испачкала мужчине брюки.
Доджсон посмотрел на человека, который проверял Лейле пульс. Тот высокий француз. С почти такими же пустыми, как у Лейлы, глазами.
– Умерла, – пожал плечами он.
На лице у Дэнни появилось отчаяние.
– Успокойся, – сказал Доджсон.
– Я не… я не знал…
– Никто не знал, – солгал он. – Тише.
Сзади к нему подошел Эдуардо.
– Я спускался по этой лестнице тысячу раз, – сказал он. – Никто не мог этого предвидеть. Ты ни в чем не виноват.
– Я убил ее.
– Она сама себя убила, – возразил Эдуардо, а затем добавил уже мягче: – Это несчастный случай.
Доджсон заметил, что Эдуардо бьет дрожь.
Эдуардо развернулся и пошел внутрь к Ксении.
Доджсон почувствовал, что к нему приблизилась Билли, но он отошел от нее и спустился с лестницы.
Француз отступил от тела, не сводя с Доджсона взгляда.
Доджсон посмотрел на забрызганное кровью лицо Лейлы.
– Будь ты проклята, – сказал он.
Красный большой рот зиял на ее лице.
В субботу утром в четыре часа пятьдесят пять минут, примерно через два часа после смерти Лейлы Наркисос, на ступеньках бара «Арлекин» на Миконосе, у побережья Санторини, произошло землетрясение магнитудой шесть с половиной баллов по шкале Рихтера. В результате прибрежные дома, отели и таверны попадали в море. Однако вулканического извержения на острове не случилось.
Весь день на море наблюдалось сильное волнение – от островов Киклады на севере до Крита на юге. Поскольку все произошло в ранний час, в эпицентре оказалось не так много людей. Сообщалось о двадцати одном погибшем и шестидесяти восьми раненых. Однако из-за того, что землетрясение случилось в Великую субботу накануне греческой православной Пасхи – самого важного религиозного праздника в году, – произошедшее трактовали по-разному.
Одни местные священники утверждали, что это событие идеально символизирует воскрешение Христа – смерть утром под конец Великого поста, а на следующий день должно произойти воскрешение. Другие рассматривали случившееся с точки зрения человеческой трагедии и мрачно рассуждали о том, что Христос оставил своих последователей и в этом году не воскреснет вовсе.
Можно сказать, что с одной стороны оказались оптимисты, с другой – пессимисты.
Официальные представители церкви от комментариев воздержались, только заметили, что не нужно связывать сейсмическую активность со вселенскими событиями, и предупредили свою паству, что не стоит верить в магию и суеверия.
Когда началось волнение, Орвилл и Бетти Дансуорт находились посередине Эгейского моря и не знали, выдержит ли тридцатичетырехфутовая яхта «Бальтазар» надвигающийся шторм. К десяти утра Орвилл сильно забеспокоился.
Он стоял на флайбридже, смотрел на данные приборов, чтобы не случилось катастрофы – проверял температуру, давление подачи масла, частоту вращения винта. Никто не говорил ему, что в Эгейском море может сложиться такая серьезная обстановка. Разумеется, его предупреждали по поводу ветров мельтеми в июле и августе, но сейчас же только конец марта, а волны бог знает какие высокие – они поднимали яхту ввысь, а потом обрушивали вниз с таким грохотом и скрежетом, что от страха у него душа уходила в пятки.
У причала яхта «Бальтазар» выглядела большой, новой и безопасной. Но теперь все изменилось. Теперь она казалась ему хлипким суденышком. И скрипела, как столетняя развалина.
Вот какое у него сложилось впечатление.
К тому же они перегрузили ее. Цистернами с топливом и водой, а также инвентарем, необходимым для двухмесячного отпуска на островах. На самом деле запасов бы хватило на все шесть. К черту эти прекрасные живописные греческие острова! Вообще-то, все придумала Бетти. И чем ее не устраивала Флорида? Потягивали бы сейчас дайкири.
Орвилл, прищурившись, посмотрел сквозь забрызганный стеклопластик на приближающуюся волну – она была еще больше предыдущих, сплошная стена из воды. Он весь подобрался, словно спортсмен перед рывком, и стал читать молитву. И как сюда занесло офтальмолога на пенсии? «Только бы нам выбраться, – думал он. – Только бы выбраться».
Волна высоко подняла яхту, Орвилл почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, не от качки, а от страха. Словно на американских горках, он на мгновение испытал ощущение невесомости, потом корпус корабля под ним заскользил вниз, накренился и с треском обрушился так, что Орвиллу показалось, будто ему перемололо все кости и вдобавок оглушило тяжелым ударом по голове.
Куда, черт возьми, подевалась Бетти?
Проклятая женщина! Не то чтобы она могла ему сейчас помочь. Но хотя бы составила компанию. Ему было бы на кого накричать. Новая волна начала поднимать корабль. На этот раз будет не так страшно. Просто не может быть.
– Бетти!
– Иду, дорогой!
Покачиваясь, она поднялась к нему. Орвилл отодвинул ее локтем. Не хотел, чтобы она к нему прижималась. Он надеялся успокоить жену своим взглядом, но, судя по выражению ее лица, у него ничего не получилось. Красивая шестидесятилетняя женщина обладала фигурой сорокалетней, но от страха ее лицо теперь сморщилось, как у древней карги.
– Лучше не становится?
– Не особенно. Никаких шансов добраться до Санторини. Но здесь неподалеку Миконос. – Он постарался сказать это бодро, но не смог.
– Но, дорогой, мы же собирались сделать Миконос последним пунктом нашего маршрута.
– Господи Иисусе, Бетти! Нам повезет, если мы доплывем до него!
Теперь он просто кричал, дав волю своим страхам.
– Что?
– Не обращай внимания.
Она похлопала его по руке.
– Не переживай. Миконос – тоже неплохо.
Удар. Подъем. У него подпрыгнул желудок.
Пусть все будет хорошо. Пусть все будет.
…когда началась буря, Линда Майкрей и Уилл Сэндлер собирались уехать с острова и провести последние четыре дня каникул на Крите. Теперь планы поменялись. Один день они все равно потеряли, а ради оставшихся трех не было смысла трогаться с места. Перелет они себе позволить не могли. Плыть на корабле на Крит и потом возвращаться в Пирей – очень долго, у них остался бы всего один день на осмотр острова, и хорошо, если бы получилось увидеть Кносс. Поэтому они решили остаться на Миконосе – так было дешевле, они могли жить в туристическом лагере и знали, что здесь можно хорошо развлечься. Ведь ради этого они и приехали из Форест-Хиллс.
А еще, чтобы сбежать подальше от родителей.
Что бы там ни говорили по телевизору, но это действительно очень, очень тяжко, когда вам семнадцать и вы влюблены. Приходится постоянно скрываться! Заниматься любовью в машине, под кустами около загородного отеля или у друзей, когда их родителей нет дома. И страдать, если не получалось уединиться.
Но здесь они все наверстали.
Все вышло как нельзя удачно. И Линда, и Уилл смогли отправиться в путешествие без родителей, причем последние даже не знали, что они едут вместе. Хорошо, что Макреи и Сэндлеры не общались. Хорошо, что они терпеть друг друга не могли.
«Мы почти как Ромео и Джульетта, – думал Уилл, – но в этом есть свои преимущества».
Из-за шторма на пляж сходить не получилось, поэтому они отправились осматривать старый монастырь, и это было скучно.
Линда убила божью коровку.
Больше никаких интересных событий в тот день не произошло.
Не считая елки. Это было круто. Кто бы мог подумать, что в Греции есть елки?
Линда отломила веточку.
Она была большой и сильной девушкой. Спортивной.
Уиллу казалось, что ей просто нравится все ломать.
…он продолжал осыпать ее проклятиями. Проклинал день, когда на ней женился, ее хорошенькое овальное личико, яркие черные глаза, стройную фигуру, игривую улыбку. В душе она была деревенской девчонкой и всегда такой останется. А ему хотелось городскую. Еще лучше – туристку. Может, даже блондинку. Да, блондинку из Англии, Швеции или Калифорнии.
И теперь она, разумеется, забеременела. Через год снова забеременеет. Таковы эти деревенские девчонки. «Лет через пять или даже меньше, – думал он, – стройная красивая Дафна Мавродополус растолстеет – они все толстеют, – а ее глаза будут улыбаться уже не мне, а только нашим детям».
Через пять лет у нее вырастут усы.
«Никогда не видел туристок с усами», – подумал он.
Костас Мавродополус смотрел на свою восемнадцатилетнюю жену, которая протирала мокрой тряпкой столы в его прибрежной таверне. Наконец ему это надоело, и он злобно уставился на темное бурное море.
Сегодня из-за шторма туристов будет меньше обычного.
Ему самому было двадцать два года.
Он только что узнал, что вскоре станет отцом.
Пока его таверна не пользовалась спросом. Только в июле и в августе, когда все на Миконосе зарабатывали деньги, она приносила доход.
Его жена выглядела счастливой. Она пела за работой. Скоро она родит, и все женщины будут радоваться за нее. За деревенскую девчонку.
Два года он пытался заработать, но ничего не получалось.
На ум приходил только один способ утешиться. Сегодня после закрытия таверны, когда все стулья сложат у стены, а столы уберут, он отправится по барам, куда жена пойти за ним не сможет. Сегодня и много ночей, которые будут потом. Это ничем ему не поможет. Не разрешит его проблем. Но оно того стоит.
Он найдет себе туристку.
Среди тех, кто находился на острове Санторини, когда там произошло землетрясение, был Тасос Катсимбалис.
Кролик Тасос – промышленник, землевладелец, импортер и вор кроликов – приехал днем ранее, чтобы проконтролировать погрузку ящиков с вином Санторини стоимостью в 2,2 миллиона американских долларов, которые перевозило в Нью-Йорк греческое грузовое судно «Геракл». Из-за предстоящих пасхальных каникул рабочих не хватало, что привело к задержкам, и к утру, в четыре часа пятьдесят пять минут, когда случилось землетрясение, половину ящиков так и не погрузили.
Ящики уцелели.
Тасос – нет.
Он остановился в отеле, окна которого выходили на бухту. С террасы он видел далеко внизу стоявший на якоре «Геракл». В четыре пятьдесят пять Тасос, как и все на острове, спал, выпив накануне три бокала местной продукции. От вина Тасоса стало клонить в сон. Он читал перед сном книгу – «Золотую ветвь» сэра Джеймса Фрэзера. Она так и осталась лежать раскрытой у него на коленях, когда с верхнего этажа упал кусок бетонной плиты в четыре фута длиной и, перевернувшись, краем вонзился в грудь Тасоса, перерубив почти пополам, а затем рухнул вниз вместе с ним, когда часть спальни обрушилась со склона горы.
Афины
В субботу вечером он наконец-то позвонил Элейн из своего номера в афинском отеле. Это случилось в Великую субботу после десяти вечера. Через два часа наступала Пасха.
В кои-то веки на линии не возникло никаких помех.
– Джордан! Боже мой! С тобой все хорошо?
Он услышал в ее голосе тревогу и радость и пожалел, что заставил ее так долго ждать этого звонка.
– Немного простудился. Но в остальном все в порядке.
Простуда больше походила на грипп. Чейз глотал аспирин и то, что здесь выдавали за витамин С – растворимые таблетки наподобие «алка-зельтцера», на вкус напоминавшие отвратительную апельсиновую шипучку. Но лихорадка все не спадала.
– Ты в Афинах?
– Да. В блокноте около телефона есть номер.
– Знаю. Я пыталась тебе дозвониться.
– Мне передали. Извини.
На другом конце провода повисла тишина. Слышалось только легкое потрескивание помех.
– Джордан, что ты там делаешь?
Хороший вопрос.
– Собираюсь на Миконос. Как только закончатся выходные. Сейчас глупо даже пытаться куда-то ехать. Вся страна отправилась путешествовать. И Тасос прав – греки садятся на корабль так, словно это последнее судно на свете, и сходят с него, как будто оно сейчас пойдет ко дну.
– Ты видел Тасоса?
– Да, пару дней назад. У него все хорошо, передает тебе привет.
– А что на Миконосе?
– Я там кое с кем встречаюсь. По делу. Позвоню, когда узнаю адрес моего отеля. Прости, что заставил тебя ждать. Мне очень жаль.
– Джордан, прошло несколько дней.
– Мне правда жаль. Но все… пошло немного не по плану.
И снова на другом конце возникла пауза. Ему показалось, что она читает между строк, старается понять больше, чем он ей говорит. Он никак не мог на это повлиять. Ему хотелось узнать, о чем она в ту минуту думала, но не получалось. Его способность была ненадежной. А лихорадка и международная линия создавали дополнительные помехи.
Когда Элейн снова заговорила, ее голос звучал мягче, спокойнее.
– Твои люди из «Эпкомп» сведут меня с ума. Они звонят по два раза в день.
Чейз улыбнулся.
– Сможешь еще немного сдерживать их натиск?
– Смогу.
– Я скучаю по тебе, Элейн.
– Я тоже по тебе скучаю. Ты же знаешь.
– Позвоню, как только доберусь до Миконоса. Обещаю.
– Знаешь, Джордан, с тобой очень непросто.
– Знаю.
– Тогда пообещай мне кое-что еще.
– Что?
– Пообещай, что не будешь делать ничего… не относящегося к твоему бизнесу… не сказав сначала мне об этом.
Он рассмеялся.
– Например? Не заводить любовниц?
– Джордан, не играй со мной. Я серьезно.
– Знаю. Обещаю. Я люблю тебя.
– И я тебя люблю. Вылечись от своей простуды. У тебя ужасный голос.
– Хорошо.
– Я люблю тебя.
Он повесил трубку и упал навзничь на кровать. Голова гудела.
Затем он сел, выпил еще две таблетки аспирина и пролистал вчерашнюю «Интернэшнл геральд трибьюн».
Дела на бирже обстояли не очень хорошо, но почти все его акции подросли в цене. Как мило.
Вулкан Святая Елена, кажется, снова собрался извергаться, и геологи отправили к нему исследовательскую группу.
Во Франции уже девять месяцев откладывалась казнь крупного иранского террориста, который злобно глядел на Чейза с фотографии. Правительство боялось ответных мер. Автор статьи обвинял их в трусости.
А в Италии, похоже, случилось новое чудо. В Порто-Эрколе на пне кипариса проявился образ Мадонны.
Чейз свернул газету и отложил ее. Он подумал, что, возможно, стоит прогуляться, проветриться, подышать чистым воздухом.
Он медленно шел по старому городу. Людей почти не было видно. Обычно по вечерам здесь бродили толпы туристов, проституток, торговцев, музыканты играли на бузуки. Но теперь почти все таверны и магазины закрылись на праздники, только на углу он встретил молодого американца с гитарой и сгнившим носом – Чейзу показалось, что молодой человек болен раком кожи, – но он даже не пытался сыграть мелодию, просто сидел в своих грязных джинсах и задумчиво перебирал струны.
Чейз отправился к маленькой церкви на пересечении улиц Кадатинеаон и Сотирос.
Перед ним к церкви тянулась вереница греков, пришедших сюда семьями.
Он миновал кованые железные ворота. Во дворе собралось около двадцати человек, все ждали. Чейз встал под деревьями, откуда мог видеть открытую дверь в церковь, за которой горели свечи, слышался говор небольшой толпы воодушевленных людей, а за ними виднелись иконы и алтарь.
Свечи озаряли двор мягким сиянием. Рядом с ним стояла женщина и перебирала четки. Мужчины держали в руках петарды и бенгальские огни. Девочка-подросток ходила по двору и раздавала всем длинные тонкие свечи.
Близилась полночь.
Из церкви начали выходить люди.
Толпа заполнила двор. Слышались тихие разговоры и смех. Почти все улыбались. Чейзу это скорее напомнило пикник в честь Четвертого июля, чем религиозное действо. Трудно было представить, что сегодня самый важный день в православном календаре, но в этом и заключалась особенность церкви в Греции. Никакой мрачности и грусти. Даже священники могли пить и грешить.
Чейз знал, что первые отцы церкви переняли часть традиций из праздника Адониса, который умер ради любви богини и возрождался каждую весну. В древние времена это было очень веселое событие. Здесь, по крайней мере, оно таковым и осталось.
На помост вышел священник. Он пел. Толпа затихла.
Свечи среди деревьев, тихая музыка, чем-то напоминавшая восточную, – как же это было приятно. Даже головная боль немного прошла. Чейз порадовался, что пришел сюда.
Священник поднял руки и крикнул:
– Христос воскрес!
Во всем городе: и рядом, и совсем далеко – зазвонили колокола. С балконов домов в небо полетели петарды и сигнальные ракеты. За воротами вспыхнул салют.
Во дворе церкви люди зажигали друг другу свечи. Стоявший рядом с Чейзом мужчина зажег ему свечу, затем обнял и поцеловал в щеку. Чейз поцеловал его в ответ. Маленькая женщина с золотым передним зубом отошла от своих родных и тоже поцеловала его, тепло и радостно. Чейз понял, что улыбается, наклонился и поцеловал ее сына и дочку.
Затем люди стали расходиться, Чейз знал, что многие из них сейчас закончат свой пост и съедят покрашенные в кроваво-красный цвет яйца, которые символизировали воскрешение и возрождение, выпьют вина. Другие вернутся в церковь. Скоро начнется еще одна служба.
А он продолжал стоять под деревом. В воздухе пахло ладаном и порохом.
Повинуясь импульсу, Чейз вошел внутрь.
Приблизился к тому месту, где горели церковные свечи, и поставил рядом свою, которая едва теплилась.
И когда он убрал руку, свеча погасла.
«Как и Тасос», – подумал он.
Он увидел, как разрушается склон горы. Порт. И человека, падающего вниз среди обломков.
Чейз понимал, что помочь ему уже нельзя. Все случилось.
В один миг он почувствовал предостережение, постиг весь ужас произошедшего.
Потом – пустота.
Он заплакал.
Люди смотрели на него с сочувствием, даже с тревогой, но никто не подошел, не стал мешать. Это было его личное горе. Он стоял и смотрел, как другие ставили свои свечи рядом с его свечой, слезы застилали глаза. Потом внезапно ощутил себя чужим и ушел.
Утром Чейз выяснил подробности у жены Тасоса. Все произошло быстро. Хорошо, хоть так.
Он объяснил ей по телефону, почему не может приехать на похороны, на другом конце провода стало тихо – она не могла его понять.
Затем он второй раз за сутки позвонил Элейн.
Миконос
Ящик, в котором она лежала, казался тонким, словно бумага.
Она медленно села, чувствуя, как из-под холодной серой скорлупы под ней пробивается что-то мягкое, плотное, похожее на лепестки распускающегося бутона.
Она посмотрела на алтарь и иконы перед собой. Иконы выглядели невзрачно и все потрескались от времени.
Цветы ничем не пахли.
Она взглянула вниз, на усыпальницу плоти.
Она ждала.
– Вы, разумеется, знали, что она была беременна?
– Что?
Лейтенант полиции кивнул и постучал по столу карандашом. Даже в полдень в участке было мрачно, душно и темно.
– На третьем месяце. Все случилось еще до вашего знакомства, верно?
Доджсон вспомнил, как увидел Лейлу вчера в простом деревянном гробу в крошечной церкви с лилией в руке. Кто-то положил ей на губы монету в пятьдесят драхм. «Для Харона», – сказала Ксения. Такой здесь был обычай.
Несмотря на все старания владельца похоронного бюро, ее лицо не выглядело умиротворенным. Даже после смерти оно пугало его.
Доджсон не мог поверить, что она носила ребенка.
Нечто нежное посреди всей этой жестокости.
– Да. Верно.
Полицейский пожал плечами:
– Тогда не переживайте.
Лейтенант Манолакас выглядел взволнованным. И Доджсону стало интересно почему. Он допросил их в воскресенье утром после инцидента, а потом еще раз тем же днем. Был сдержан, вел себя достойно, только попросил не покидать остров в ближайшие дни на случай, если они ему понадобятся. Взял показания у каждого из них и у остальных свидетелей. И держался невозмутимо. Что же так встревожило его теперь?
– Беременна, – сказал Доджсон. – Господи, я и не знал.
– Разумеется. Думаю, вы многого не знали. – Он вздохнул и промокнул лоб. – Многого и я не знаю.
Он взглянул на Билли, и она, похоже, тоже заметила его беспокойство.
– Например?
– Например… что ж, давайте я вам расскажу. – Он снова вздохнул и пролистал какие-то бумаги на столе. – Сначала мы проверили ее канадский паспорт. В Квебеке у нее больше не осталось родственников. Отец и мать умерли. Но ее отец точно Наркисос – фамилия достаточно редкая, и мы поискали его родных здесь. Нашли троюродного брата в Афинах, но он заявил, что не знает ее. И знать не хочет. Сказал, чтобы мы похоронили ее. Но у нас есть и другие данные про мисс Наркисос. Нехорошие.
Билли крепко сжала руку Доджсона.
Он был рад, что она здесь, с ним. В субботу утром, когда они пришли в его номер и в первый раз занялись любовью – сперва исступленно, пытаясь забыть обо всех страхах, крови и насилии, но потом все изменилось, в их близости появилось нечто бесконечно нежное и особенное, страсть и в то же время забота друг о друге. И когда все закончилась, эта страсть и забота остались, и Доджсон знал, что ни одна женщина никогда не прикасалась к нему так, даже Марго.
– Что вы имеете в виду?
– Согласно данным в ее паспорте, она находилась в Греции два месяца. В феврале в Афинах произошла потасовка в баре. Ее имя есть в протоколе, но она не подверглась аресту. Похоже, она напала на… извините, какой у вас есть аналог слова «путана»?
– Проститутка, – ответил Доджсон.
– На проститутку. Повредила ей лицо, сломала ей челюсть. И одно ребро. Женщину отправили в больницу. Но она сама была на плохом счету, и мисс Наркисос не арестовали. Так. Месяц спустя на острове Иос немецкий турист заявил, что она украла у него деньги. В начале марта ее объявили в розыск, но она уехала с острова. И мы не знали куда. Но все равно искали ее. Мы считаем, что после этого она отправилась на Санторини, потому что следующая кража денег произошла там, теперь пострадала молодая шведка, которая несколько дней снимала вместе с мисс Наркисос комнату. Но мы не уверены, что это была она. И снова, когда мы начали поиски, она уехала с острова. Но прежде напала на ту девушку. Избила ее.
– Боже мой, – сказала Билли.
– Да, это правда. Плохо, что это продолжалось так долго. И это еще не все. Случилось кое-что похуже. По крайней мере, для меня.
Он сделал паузу. По его лицу стекал пот. Казалось, что ярость и смущение одновременно охватили этого человека. Лейтенант всплеснул руками и продолжил:
– Она исчезла!
– Исчезла?
– Гроб на месте. Но мисс Наркисос исчезла.
Доджсон не сразу осознал смысл сказанного.
– Как?..
– Давайте я объясню. Мы хотели похоронить ее утром. Тело уже исследовали, никто не приходил, не обращался с запросом. И мы решили ее похоронить. Я сказал двум моим людям пойти в церковь и сообщить об этом священнику. Они ушли, а уже через минуту ко мне явился священник. В мой кабинет. Хороший, благочестивый человек, очень ответственный, но теперь казалось, что он сошел с ума! Потому что прошлой ночью ничего он не слышал, абсолютно ничего, а утром гроб оказался пустым. Тело пропало.
– Но куда?
– Мы этого не знаем. Мои люди ищут его. Вы же понимаете, как для меня это плохо.
– Разумеется, но…
– Достойная забота… о мертвых… самый священный долг. Священник опозорен, и я опозорен. А вы должны рассказать, где находились прошлой ночью. Сможете это сделать?
– Конечно.
– Хорошо. Хорошо для вас. Но не для меня. Я не понимаю. Кому понадобилось так поступать?
– Не знаю.
Он размышлял, что ему сказать Дэнни, который был так потрясен случившимся, что Доджсон старался не упоминать Лейлу в его присутствии. Похоже, той ночью на ступеньках «Арлекина» они все открыли в себе что-то новое, и им это совсем не нравилось. Лейла им в этом поспособствовала.
Билли дернула его за руку.
– Пойдем, – сказала она. – Мне очень хочется поплавать в море. Вы нас отпускаете, лейтенант?
Он кивнул.
– Я возьму у вас показания позже, после обеда, если к тому времени мы не найдем тело. Вы не похожи на похитителей трупов. Но все равно, пожалуйста, будьте осторожны. Сегодня сильное волнение. Из-за землетрясения погода изменилась.
– Хорошо.
– Я сообщу вам, если мы ее найдем.
– Спасибо.
– Не переживайте.
Они вышли на полуденный зной и свернули на узкую улочку около гавани.
Доджсон вспомнил, как стоял прошлым утром в тускло освещенной церкви рядом с Ксенией и Билли.
«Прощай, Лейла», – прошептал он тогда.
У Доджсона всплыло в памяти, как однажды уже говорил эти слова.
Он тогда поторопился.
В пасхальную ночь, вскоре после полуночи, пока грустный Джордан Тайер Чейз возвращался в свой афинский отель из церкви, пока Лейла Наркисос еще лежала в своем крепко сколоченном гробу, пока Билли Дюрант и Роберт Доджсон занимались любовью во второй раз за ночь, Жерар Садлие лежал в своей палатке в туристическом лагере около Райского пляжа. Ему снился сон.
Он прошел через дверь, понял, что ошибся, но вернуться уже не мог, над горой спустилась ночь, и он был избранным.
Он пробирался сквозь толпу людей – его подданных.
Одни были маленькими и слабыми, человеческий мусор, преграждавший путь, чтобы проверить его силу воли и решимость.
Другие – огромные, гораздо крупнее его, и они беззаветно служили ему, не теряя при этом достоинства. Его рабы. Они расталкивали остальных с его пути, а он шел и шел вперед, не обращая внимания на окровавленные тела и сломанные конечности. Однако остро ощущал опасность, которая исходила от этих великанов. Прояви он малейшую слабость, и они уничтожат его.
Прекрасная женщина с длинными светлыми волосами подошла к нему. Как и остальные женщины, она была обнажена. «Ты знаешь меня?» – спросила она. Он протянул к ней руку и сразу узнал, кто перед ним – по ее тяжелой налитой груди. Затем она жестом велела ему следовать за ней.
Да, он знал ее.
Его жертва. Которую он должен принести Другой.
Наверху горы лежала чаша со свежими фруктами, только что сорванными с ветки, в окружении белых цветов. На нем были белые одежды, и женщина сняла их с его плеч, а он взял похожий на грушу плод, очистил его и откусил. Вкус был сладким, богатым, нектар наполнил рот.
Он повернулся к ней, совершенно обнаженный, его пенис поднялся и пульсировал. Он опустил ее на колени. Она открыла рот, готовясь принять его.
Он был истинным Сыном. Этой ночью к нему обращались как к живому божеству.
Ее губы сомкнулись вокруг него. Мужчины упали на колени. Женщины безобразно ощерились и начали похотливо оглаживать себя.
Вдруг все изменилось.
Он стоял перед женщиной, одетой во все черное.
Он узнал ее лицо. И понял, что не имеет над ней никакой власти. Напротив, она повелевала им.
В руке женщина держала нож, вроде тех, которые носят пастухи – с острым искривленным лезвием. Она размахнулась им, как косой, провела по его телу, в то же время объясняя, что ему предстоит сделать, и он кивнул.
Все снова изменилось.
Теперь он был простым рабочим и копал лопатой землю.
И – новая перемена.
Он стоял на вершине высокой темной скалы, его член входил глубоко в горло первой женщины, а за его спиной стояла Другая в черных одеждах и собирала свой урожай.
Все вокруг разразились восторженными криками.
Мир упал перед ним на колени.
Высосал все его соки.
Садлие проснулся с эрекцией и почувствовал себя нехорошо, кости ломило как во время гриппа.
Он не мог избавиться от зловещих образов. Обычно увиденное во сне быстро выветривалось. Но эти образы становились все четче. Он окинул взглядом палатки, стоявшие на склоне, и все они показались ему незнакомыми, далекими, чужими. Все заслоняло видение горы и женщины в черном из сна.
Когда Дюлак наконец проснулся и выполз из своей палатки, Садлие сидел около костра, бросал в него хворостину за хворостиной и глядел на пламя, в котором перед ним то появлялся, то исчезал он сам в белых одеждах, покорная толпа, грудь, просвечивающая сквозь тонкую черную ткань.
Дюлак рассердился.
Этот глупый увалень Садлие даже не сварил им кофе.
– Мог хотя бы раз подумать о нас, – сказал он.
Садлие ничего не ответил.
– Придурок. – Дюлак уселся на корточки перед костром и потер руки, чтобы побыстрее их согреть.
– Женщина, – пробормотал Садлие. – Та, которая умерла.
– Да. Что с ней?
Его удивило, как хрипло звучал голос Садлие. Может, заболел?
– Она нам нужна.
– Что?
– Принеси ее.
– Ложись спать, Жерар.
– Нет, ты не понимаешь.
– Не понимаю. Ложись спать. Я тебя потом разбужу. Когда сделаю кофе.
Дюлак увидел, как Садлие отвернулся от костра. Ему показалось, что глаза у него стали совсем мутными. Он открыл рот, словно собираясь что-то сказать, его мокрые блестящие губы повисли как тряпки. Садлие никогда не был слюнтяем. Неряхой – да, но слюни у него никогда не текли.
Потом он заговорил, и Дюлак подумал: «Ну конечно, он еще не проснулся. Он разговаривает во сне. Или свихнулся. Иначе бы не сказал: «Она жива».
Дюлак даже не смотрел в его сторону.
Садлие повторил, на этот раз наклонившись поближе:
– Она жива. Она даст нам всё…
Его глаза покраснели, лицо покрылось испариной. Изо рта пахло ужасно.
Дюлак не видел его таким с Пакистана.
С тех пор, как они убили Генри.
Он еще тогда понял, что они убили его вовсе не из-за гашиша, а просто потому, что у них была такая возможность и подходящий повод. Дюлак видел такое же выражение на лице Садлие в тот момент и нечто очень похожее отразилось на нем теперь.
– Жерар, что ты от меня хочешь? – вздохнул он.
Тонкие губы растянулись в улыбке.
«О да», – подумал Дюлак. Садлие начал улыбаться, и Дюлак очень, очень хорошо знал эту улыбку.
И он пробормотал: «Вот теперь мы серьезно влипли».