Неважно, специально вы задели паутину жизни или нет… что случилось, то случилось, к вам уже подбирается паук с черной бородой, большими фасеточными глазами, сверкающими, как зеркала на солнце или как зеница Господня, и яд сочится с его клыков.

У меня все в порядке, у тебя – не очень.

Доджсон

Матала, Крит

Они с Дэнни одевались к ужину и тщательно выбирали гардероб. Пускай Матала и совсем не то место, где стоило уделять особое внимание внешнему виду, но им хотелось произвести впечатление на женщин.

Доджсон уже останавливался в Матале шесть лет назад – тогда еще тихом, процветающем и гостеприимном городке. Теперь краска на столиках в тавернах облупилась и облезла. По улицам ездило слишком много машин, грузовиков и мопедов. Красный пляж был весь завален мусором. А местные жители, кроме Андреаса, выглядели унылыми.

Прежний, купающийся в деньгах город остался в прошлом.

Если бы не женщины, он бы уже уехал. Но ради них стоило задержаться.

Он прошел в ванную и заглянул в зеркало из-за плеча Дэнни. Никаких следов от выпитого прошлым вечером скотча. Вот они – чудеса греческого солнца.

Дэнни брился, напевая мелодию из мюзикла «Оклахома!», немного изменив слова:

От неожиданности Доджсон засмеялся.

«Похоже, – подумал он, – Дэнни пересмотрел «Зверинец» с Белуши. Он даже внешне на него чем-то похож».

Дэнни тоже засмеялся.

– Нравится, да?

Брился он самозабвенно, впрочем, он все делал от души. Длинными мазками водил опасным лезвием по лицу, ни на секунду не прерывая движения. Когда он не пел, то говорил без умолку, двигаясь, как борец, на своих коротких кривых ногах, и наклонял к зеркалу свое мощное тело с таким видом, словно собирался дать в челюсть собственному отражению.

– Эй, слышь, дурачок! Я с тобой разговариваю. Что думаешь? Сегодня развлечемся по полной, верно? Застегни рубашку. Той девушке это понравится. Точно понравится. Я не шучу. Ты видел, что вчера вечером вытворяла Мишель? Видел? Она просунула руку вот сюда и кормила меня кальмарами одной рукой, а другой – сжимала мои яйца. Просто невероятно! Я запал на эту лапочку. Запал всерьез.

Парень казался немного чокнутым и чрезмерно активным, но Доджсону с ним было весело, а это уже не мало, по нынешним временам. Ему нравился Дэнни. То, как он бесшабашно общался с людьми, словно одновременно пытаясь сказать: «Воспринимайте меня таким, какой я есть!» и «Оставьте меня в покое!» Нравилась его проницательность и даже отзывчивость. Он видел, как рядом с Дэнни люди раскрепощались за считаные секунды. Полезный талант. Возможно, дело заключалось в семейных деньгах и той спокойной уверенности, которую они ему гарантировали. А может, потому, что Дэнни был совсем еще молод – двадцать три года, на десять лет моложе Доджсона. Ответа он не знал.

Дэнни по-прежнему оставался для него загадкой. Они были полной противоположностью друг другу. Но он оказался неплохим соседом по комнате. И умел взбодрить.

Дэнни наклонился к раковине и фыркал, ополаскивая лицо. Доджсон похлопал его по плечу. Дэнни поднял голову и посмотрел на него, быстро моргая. По лицу стекала вода.

– Как думаешь, мы успеем уехать отсюда до наступления высокого сезона?

Дэнни потянулся за полотенцем, вытер лицо и бросил полотенце на кровать.

– Конечно. Погоди, я только возьму рубашку. Я заплатил за нее сто двадцать баксов и должен хоть раз надеть. Смотри, чистый хлопок.

– Выглядит неплохо.

– Рад, что ты одобряешь, Роберт.

– Готов?

– Почти. Я нормально выгляжу?

– Нормально.

– Как думаешь, что лучше надеть: ботинки или сандалии?

– Ботинки. На улице прохладно.

– Ладно. А теперь иди сюда, я тебе кое-что скажу. Ты должен научиться расслабляться, Роб. Если не расслабишься, девушка решит, что ты какой-то озабоченный. Что только и думаешь, как бы затащить ее в постель.

– Боже упаси!

– Вот. Никогда не спеши. Иначе все, конец. Просто расслабься. Понял?

– Понял.

Доджсону нравилась такая смена ролей. Он вел себя как зеленый юнец. А Дэнни – как умудренный жизнью философ.

– Как я выгляжу? Круто, да?

– Круто.

Он похлопал Доджсона по щеке.

– Спасибо, приятель.

Они вышли за дверь, миновали выкрашенную белой краской террасу и спустились по лестнице пансиона «Романтика». Дэнни бежал, перепрыгивая через две ступени.

«Никогда не спеши», – подумал Доджсон. Ну да, конечно.

Андреас, хозяин пансиона, сидел вместе со своей женой около кухни под деревом, рядом росли яркие цветы на высоких ножках. Он лениво потягивал кофе. Доджсон часто видел его здесь и обычно останавливался, чтобы перекинуться парой слов. Они были хорошими людьми и красивой парой, к тому же очень дружелюбной. Шесть лет назад «Романтика» считалась лучшей гостиницей в городе и оставалась таковой до сих пор.

– Здравствуйте! – по-гречески поприветствовал его Андреас ленивым голосом. Он улыбнулся и помахал им рукой.

– Доброго вам вечера! – тоже по-гречески ответил Доджсон. Он знал около сотни греческих слов и продолжал потихоньку учить новые. Полезное занятие.

Приятно прогуляться пешком до города, когда мимо с ревом не проносятся машины. Они пересекли бамбуковое поле и оливковую рощу. Сбоку от дороги что-то мелькнуло у высохшего ручья. Коза. Около нее бродили грязные взъерошенные куры.

Они пошли через широкую длинную долину, которая всегда напоминала Доджсону клешни огромного краба из известняка. Одна клешня находилась рядом с дорогой слева, а другая – в отдалении справа. Время от времени сверху доносился стук копыт и звук, похожий на шум сильного дождя, – стадо коз спускалось с крутого склона, повсюду разбрасывая катышки своего помета.

Солнце уже почти село, и небо окрасилось в цвета заката. Мимо прошли два молодых немца, от которых пахло травкой и потом. Их одежда выглядела изношенной. Доджсон сомневался, что у ребят остался хотя бы доллар на двоих. В этом заключалась одна из проблем здешнего места.

За последние шесть лет туристы стали гораздо моложе и сильно беднее. Теперь дела здесь шли настолько плохо, что временами Доджсону казалось, будто деньги зарабатывали разве что парень, продающий шашлычки сувлаки на шпажках за тридцать драхм, владелец палаточного лагеря для туристов да пара торговцев дешевым пивом. Молодежь сидела по тавернам и день-деньской играла в карты. Они могли заказать себе чашку кофе или стакан пива, и ни одному греку не удалось бы впарить им еще один напиток. Посидеть тут можно было бюджетно, но от этого становилось немного грустно. Вы приезжаете в настоящий рай, и все мысли только о том, как бы поудачнее снять колоду карт. А город постепенно приходил в упадок.

Они вышли на площадь.

Девушки сидели за столиком около таверны. Мишель взглянула на них, улыбнулась и помахала рукой Дэнни. Дэнни помахал ей в ответ и повернулся к Доджсону:

– Такое чувство, что они почти не разговаривают друг с другом, а, приятель?

Он оказался прав. В их позах ощущалось какое-то напряжение. Доджсон тоже обратил на это внимание.

Разумеется, у них было так мало общего.

Мишель работала учительницей в Париже. Доджсон обратил внимание на ее прекрасную профессиональную осанку, красивые глаза и не менее восхитительное тело. Мишель держалась очень строго за исключением тех моментов, когда рядом находился Дэнни. Они с Доджсоном говорили о ее работе и дошкольниках, с которыми она занималась, о книгах и о французской политике, и хотя ее английский был далек от совершенства, она производила впечатление умной и умела слушать. Доджсон выяснил это два дня назад на Красном пляже и через какое-то время уже не обращал внимание на то, что ее обнаженное загорелое тело лежит рядом с ним на плетеном коврике.

Но Лейла…

Лейла – это совсем другое дело!

Как она на него смотрела…

Доджсон был довольно привлекательным мужчиной и часто ловил на себе заинтересованные женские взгляды. Но здесь все обстояло иначе. Совершенно другой взгляд.

Как будто она постоянно испытывала чувство голода.

Как будто ждала его, ждала очень долго и теперь, когда он наконец появился, им предстояло вступить в игру без правил.

Именно такое послание он получал от нее постоянно.

Доджсон почти ничего не знал о ней. Ее звали Лейла Наркисос, отец был греком, мать – француженкой, сама Лейла выросла в Канаде, неподалеку от Квебека. По ее словам, от отца она унаследовала темные вьющиеся волосы и средиземноморскую смуглую кожу. От матери – чувственный рот, красивый прямой нос, высокие скулы и странные голубые глаза, расставленные так широко, что Доджсону ее взгляд казался одновременно невинным и отстраненным, как будто ее не интересовала заурядная, наполненная рутиной жизнь простых смертных.

Чем она зарабатывала себе на жизнь, Доджсон не знал. Лейла рассказала, что в Санторини видела на обочине дороги парня, который стоял и держал в руках табличку с надписью: «Просто плыву по течению».

– Вот и я также, – сказала она.

Она получила диплом экономиста в Университете Макгилла. Но экономику терпеть не могла.

Ей было тридцать лет.

Больше он о ней ничего не знал.

* * *

Они встретились на пляже этим утром. Пришли к выводу, что толстякам не стоит раздеваться на людях. Доджсон заметил у нее склонность к сарказму.

И видел, что ей нравится, когда на нее смотрят.

Поэтому рассматривал ее совершенно бесстыдно.

Он не мог представить себе еще одну женщину, чья внешность настолько соответствовала бы его вкусам. Лейла была стройной и длинноногой. Гибкой, но сильной. Поджарой, и казалось, что ее тело скрепляют не столько мускулы, сколько связки и сухожилия – они проступали у нее на шее, между плечами и грудью, под коленями. Ее упругая кожа имела золотистый оттенок, а на груди виднелись легкие веснушки. Никакой линии загара. Маленькая и красивая грудь с непропорционально большими сосками почти того же цвета, что и остальная кожа. Волосы на лобке выгорели на солнце и стали почти светло-каштановыми. А упругий зад был меньше и выглядел более подтянутым, чем у Доджсона.

Она сводила его с ума.

Когда он смотрел на нее, Лейла ловила его взгляд и уже не отпускала. Он видел, что у нее отличное настроение, и она позволяет ему приударить за ней. На широких полных губах читался лишь намек на улыбку.

Джоджсон почувствовал, как начинает возбуждаться.

На нудистом пляже это представляло определенную проблему, поэтому почти весь день он пролежал на животе.

Сейчас на ней было белое льняное платье, все еще влажные после душа волосы блестели, и он почувствовал, как все повторяется. Эта женщина просто сшибала с ног своей сексуальностью. У Доджсона слегка закружилась голова, ведь сегодня ночью она будет его, если он этого захочет. Она более чем ясно множество раз давала ему это понять сегодня на пляже. Прикосновениями. Взглядами.

В конце концов, он уже достаточно взрослый, чтобы прочитать эти намеки.

И он ее хотел. Теперь уже Джоджсон в этом не сомневался. Именно об этом и говорил Дэнни, когда предлагал ему расслабиться. Но полностью расслабиться оказалось очень трудно, и он подозревал, что Дэнни об этом знает.

Проблема заключалась не только в Лейле.

В последнее время секс стал для него чем-то вроде наркотика.

* * *

Они подошли уже достаточно близко к девушкам, поэтому Дэнни пришлось прошептать Доджсону.

– Взгляни на Мишель, – сказал он. – Правда, она чудесная? Знаешь, мне хочется прямо сейчас нырнуть под столик.

– Действуй. Я пока закажу нам выпить.

– Не искушай меня! Боже мой! А ты посмотри на другую, как там ее? Что за роскошная женщина, приятель! Ты уж постарайся не профукать свой шанс. Я тебе почти завидую!

– Почти?

– Я мужчина верный.

Они сели за столик, Мишель поцеловала Дэнни долгим и страстным поцелуем. Он ей что-то шепнул на ухо, и они рассмеялись.

Лейла смотрела на него с улыбкой, и Доджсон почувствовал сладкое, сильное, горячее предвкушение. Он купался в жаре ее взгляда, но внезапно все превратилось в пепел. А весь его мир вдруг схлопнулся.

«Почему? – подумал он. – Почему?»

Воспоминания захлестнули его потоком.

Он уже в миллиардный раз проклял Марго Перрон за то, что она умерла. Он проклял голос в телефонной трубке: скрипучий механический голос из автоответчика, говорящий ему: «Это Марго. Я не могу сейчас подойти к телефону, пожалуйста, оставьте сообщение, и я вам перезвоню. Обещаю. Пожалуйста, дождитесь сигнала».

Он оставил сообщение.

А потом узнал, что к тому моменту она уже была два дня как мертва, истекла кровью в наполненной водой ванне.

«Обещаю. Пожалуйста, дождитесь сигнала».

Лейла, похоже, все замечала.

– Что случилось? – спросила она.

Он попытался выдавить из себя улыбку и покачал головой.

– Слишком много солнца. И я сегодня ничего не ел. Я лучше выпью.

Она засмеялась. Дэнни начал перешучиваться с официантом. Доджсон заказал двойной скотч со льдом. Греческая водка узо в запотевшем стакане стояла перед Лейлой, но она к ней даже не притронулась.

– Как тебе душ? – спросил Доджсон, чтобы заполнить паузу.

– Я была голой. Мокрой.

Уже лучше. Как блестят ее глаза!

– Горячий или холодный?

– Ой, достаточно горячий.

Она улыбнулась. Доджсон подумал, что у нее чудесная улыбка. Озорная. В ее глазах мелькнуло обещание. Он никогда еще не видел такого эротичного рта. Надо почаще вызывать у нее улыбку. Пусть им обоим будет хорошо.

Марго, проваливай в ад!

Но она не уходила, пока не собиралась уходить.

Доджсон увидел себя в баре Гонолулу, где молча пил, а над морем сгущались темно-синие сумерки. Тогда, спустя много месяцев, он потерял последние остатки мужества, сломался, упал на барную стойку и заплакал.

К нему подошла официантка, пока его тело содрогалось от рыданий.

– Что случилось?

Теперь Лейла изучала его, слегка наклонив вперед голову, словно оценивая. Неужели он снова выдал себя? Разумеется. Она немного приблизилась к нему и положила руку на плечо. Он почувствовал легкий аромат ее духов и свежий запах только что вымытых волос.

– Ну же, – прошептала она. – Что такое?

– Честное слово, ничего. – Доджсон снова улыбнулся. – Схожу с ума от жары.

Она внимательно посмотрела на него. От ее близости кружилась голова. Светло-голубые глаза глядели пристально. Кажется, она решила ему поверить. Ее глаза заблестели, и он заметил в них веселье. Она смеялась над ним?

Нет. Теперь ее взгляд снова стал спокойным. Рука нежно, но решительно сжимала его плечо.

Как странно. Возможно, ему это напомнило Марго. Но на мгновение он вдруг почувствовал себя…

…в ловушке.

Лейла наклонила его к себе поближе:

– Хорошо. Рада, что у тебя все в порядке.

Перевела взгляд с его глаз на губы, а потом обратно.

– Расскажи мне, – прошептала она, – чтобы я обо всем узнала.

– О чем тебе рассказать?

– Просто расскажи.

Доджсон засмеялся и посмотрел на Дэнни и Мишель. Они тоже перешептывались, не обращая на них никого внимания.

– Ну хорошо. Только о чем?

Она подвинулась ближе. Ее ладонь еще крепче сжала его плечо. Он почувствовал, как ее теплая и мягкая грудь прижимается к его руке.

– Расскажи обо всем, что ты хочешь со мной сделать, Доджсон.

Вот теперь голова у него закружилась не на шутку. От ее еще влажных волос исходил терпкий аромат, легкий и пикантный.

– Расскажи мне все, а потом мы сделаем это.

Обещаю.

«Обещаю, – подумал он. – Марго».

«Я этого не делал. Это не моя вина».

«Оставь меня в покое».

«Обещаю». Это слово тошнотворным колокольчиком продолжало какое-то время звенеть в его душе, а затем, как ни странно, он его забыл.

Ты же слышал, что она сказала. Всё!

И он ей рассказал.

Лейла

Она бросила на него всего один взгляд и сразу подумала – то, что надо!

Лейла вытащила из пачки сигарету и подошла к тому месту, где он сидел еще с двумя: мужчиной и девушкой, встала напротив него совершенно голая, чтобы ему пришлось окинуть ее взглядом с ног до головы, и попросила прикурить. Конечно, она произвела на него впечатление, Лейла это видела, но в то же время он себя прекрасно контролировал, и ей это понравилось: он уже не мальчишка, и неважно, что она воспользовалась таким старым приемом, но он дал ей прикурить и вежливо улыбнулся, а она не предприняла дальнейших шагов, хотя и понимала, что он не сводил с нее глаз, когда она уходила прочь. Ей было интересно, найдет ли он какой-нибудь предлог, чтобы подойти к ней, но больше не смотрела в его сторону, теперь все зависело от него, а он подошел без всякого предлога. Просто спросил: «Можно к вам?» – и она сказала, что, конечно, можно. Так все и началось.

Если бы он предложил, она трахнулась бы с ним прямо на пляже.

Но он не стал этого делать.

Он не был робким. Ничего подобного. Совсем не тот человек, который смущается в присутствии женщин. Она посмотрела ему в лицо и прочитала в нем боль, нежелание испытывать новые страдания, какую-то усталость. Лейла поняла, что заинтересовала его, но он все равно подходит к знакомству с ней формально, поэтому пришлось побыстрее и поглубже вонзить в него крючок. Ее не интересовало, что и почему стало источником этой боли, она лишь хотела сделать так, чтобы эта боль не мешала ей и она смогла заполучить его. Ведь он такой красивый и уже наполовину стал ее, к тому же он даже не представлял себе, что такое настоящая боль. Совершенно не представлял.

Доджсон

Из таверны открывался вид на бухту, но обслуживали здесь по-гречески неторопливо и еду принесли поздно. К тому времени они уже прикончили первую бутылку вина, вторая и половина третьей исчезли вместе с ужином. Потом они заказали и четвертую, бравируя своим умением пить не пьянея, и еще долго сидели с ней.

Вечер только начинался.

Из уголка, где сидели Дэнни с Мишель, слышался смех, они ерзали, выполняя под столом какие-то хитрые маневры. В углу Лейлы и Доджсона было тихо, но горячо. Вино еще больше распалило обоих. В Греции считается, что вино не подавляет, а улучшает настроение. Почему происходит именно так, никто не знает. Доджсон слышал, что это связано с жарким климатом, солнцем, едой и даже музыкой, исполняемой на бузуки. Сам он считал, что если на свете и существует место, способное спасти от депрессии, то это Греция. Даже его печаль немного отступила.

Наконец в десять часов открылась единственная уцелевшая в городе дискотека, они отправились туда и заказали коньяк. Дэнни с Мишель пошли танцевать, а Доджсон с Лейлой смотрели на них и разговаривали. Доджсону казалось, что Дэнни ужасно танцует. Когда они допили коньяк, Лейла сжала его руку, и они незаметно выскользнули на улицу.

Пошли на пляж.

Ночь стояла теплая. Луна убывала, но была почти полной. Оба немного опьянели. Идти в ногу совсем не получалось.

Пляж в Матале напоминает подкову: на левой ее стороне находится город, на правой, высоко в горах – известковые пещеры, которые в древние времена служили усыпальницами, а в шестидесятые годы превратились в импровизированные дома для путешествовавших по миру хиппи. За ними раскинулся туристический лагерь. Они все еще слышали доносившуюся из города музыку и направились в сторону гор. Сняли обувь и босиком брели по линии прилива.

Когда город с его шумом остался далеко позади, Доджсон повернулся и поцеловал Лейлу.

Какие чудесные у нее были губы!

Сколько в ее поцелуе было огня и настоящего искусства! Он возбудился, но понимал, что они в этом похожи с ней и не будут сразу поддаваться нахлынувшим чувствам. Вот поэтому он и сравнил поцелуй с искусством. Он постепенно распалял, обольщал. Дразнил, обещая так много, намекая, что случится между ними, когда они потеряют над собой всякий контроль. Доджсон открыл глаза и увидел, что ее глаза тоже открыты, но смотрят не на него, а на пещеры, которые призрачными тенями вырисовывались на бледном, залитом лунным светом склоне скалы.

Их тела терлись друг о друга. Он чувствовал вкус коньяка. Но его это не смущало.

Она отступила. На полных губах заиграла улыбка.

– Давай искупаемся?

Лейла прошла несколько шагов по пляжу и бросила босоножки на песок. Повернулась к нему лицом, лунный свет упал на светлые радужки ее глаз, и на мгновение Доджсону показалось, что они полностью лишены цвета. Что на него смотрят две ледышки.

– Давай.

Лён с нежным шелестом скользнул по ее коже. Под платьем на ней ничего не оказалось. Доджсон знал, что так и будет. Она бросила платье на песок. Потом подождала его.

Доджсон разделся. Он шагнул к ней, и они бок о бок вошли в воду, не прикасаясь друг к другу. Доджсон почувствовал, как прохладные волны подбираются к его паху. Теплый воздух, холодная вода, ее светлые соски теперь затвердели, потемнели и подобно крошечным пирамидкам венчали мягко покачивающуюся плоть. В голове у него просветлело. Когда вода достигла ему до талии, он уже был готов, жар эрекции казался таким неестественным в окружавшей их прохладе.

Лейла повернулась и обняла его за талию своими тонкими, но сильными руками. Они продолжали заходить в воду теперь уже боком, пока она не оказалась у них на уровне груди. Руки Лейлы скользнули ему на ягодицы, гладя его, прижимая к себе, а потом она внезапно обхватила его ногами и начала медленно двигаться вверх и вниз.

Она рассмеялась, и ее смех нежной музыкой разнесся в ночном воздухе. Она отпустила его, а потом схватила за плечи, приподнялась и мягко опустилась на него. Внутри она была теплой и мягкой. Он судорожно схватил ртом воздух, когда его неожиданно обдало жаром. Ее глаза вспыхнули от этого звука, и она заглушила его своим ртом, глубоко просунув язык, сминая его губы своими губами, пока ему не показалось, что он сейчас почувствует вкус ее крови.

Внутри у нее что-то напряглось, когда она приподнялась, а затем снова скользнула вниз, еще глубже погружая его в себя, потом взмыла вверх и с силой вогнала его в себя, открывшись на этот раз еще шире, а он двигался ей навстречу, облако сладкого тумана застилало глаза, и теперь уже всякое искусство растворилось в дурманящем жаре тел и холодной воде с пенящимися волнами вокруг них. Движения становились все более плавными, женщина, повисшая у него на руках, царапала ему плечи короткими твердыми ногтями, наконец она откинула назад голову, и он почувствовал, как румянец покрыл ей кожу, она стала двигаться размашистее и мягче, застонала один раз, затем еще, на мгновение ее рот широко открылся и замер в беззвучном крике, губы растянулись, обнажая зубы, глаза закатились, а тело забилось в конвульсиях. Он полностью вышел из нее, снова погрузился, наполняя ее спермой и морской водой, а потом тоже задрожал.

Доджсон немного отдохнул. Эрекция так и не спала.

Лейла прижалась щекой к плечу Доджсона и крепко обняла его. Он закрыл глаза.

В это мгновение они были почти нежны друг с другом.

Когда они разомкнули объятия, их обоих била дрожь, кожа покрылась мурашками. Он заметил светлые голубые жилки, проступившие у нее на виске и на груди. Они медленно вышли из воды. Доджсон протянул ей свою рубашку и смотрел, как она вытирается ею.

Она надела платье. Он – брюки и рубашку. Потом они сидели на песке, а вскоре легли на него и стали смотреть на луну и звезды. Лейла склонила голову ему на плечо. Под ним был мягкий мелкий песок.

Он снова ощутил опьянение. Приятное чувство. Накатила усталость. Он заснул.

Последнее, что он запомнил перед тем, как провалиться в сон, как Лейла повернулась к нему – когда она склонилась над ним совсем близко, он увидел, что ее глаза снова сделались привычного голубого цвета.

– Знаешь, тебе придется за это заплатить, – сказала она.

Он улыбнулся и ответил:

– Да. Да, я знаю. Да, заплачу.

* * *

Когда он проснулся, она исчезла.

А вместе с ней – и луна. Стало холоднее, близился рассвет.

Он позвал ее, стараясь не кричать слишком громко, чтобы не разбудить лагерь на горе. Ему никто не ответил. Тучи заслонили луну, и он ничего не мог толком разглядеть. Пляж превратился в узкую серую полосу вдоль черного блестящего моря. Он медленно побрел по песку, глядя сначала на город, потом – на горы.

Найти ее так и не смог.

У него разболелась голова.

«Ладно, – подумал Доджсон. – Мы уснули. По крайней мере, я. А она?» Он подумал, что и она, возможно, тоже. Он до сих пор чувствовал напряжение в плече, на которое Лейла положила голову. Какое-то время они лежали вместе.

Доджсону стало интересно, который теперь час.

Что бы он ни думал об этом, все казалось ему бессмыслицей. Если она замерзла, то почему не сказала ему? Он бы ушел вместе с ней. Почему не разбудила? Почему просто исчезла?

Доджсон оказался в каком-то чертовом тупике, как будто ему все приснилось: прогулка по пляжу, то, как они занимались любовью и все остальное… Он не сердился, просто был растерян.

Пока Доджсон шел к «Романтике», в голове крутился только один вопрос: «Какого черта?»

Он открыл дверь их номера – Дэнни с Мишель спали на дальней кровати, простыни обвивали их, как змеи. Доджсон тихо прошмыгнул в ванную, снял одежду и повесил рубашку сушиться на дверь. Затем подошел к своей кровати и скользнул под одеяло. Перевернулся на бок и уснул второй раз за ночь.

* * *

Спал он долго.

Из номера вышел уже за полдень. К тому времени все вопросы казались ему просто забавными. Лейла ушла не из-за того, что он сказал или сделал. Доджсон был в этом уверен. Но что же тогда случилось? Лейла? В чем дело, Лейла?

Дэнни и Мишель пили сладкий греческий кофе на площади, за столиком с ними сидели две молодые немки. Доджсон смутно вспомнил, что видел их на пляже. Ему показалось, что Дэнни в открытую ухлестывает за девушками, но Мишель как будто даже не возражала. Вероятно, она была в нем уверена.

Они помахали ему.

– Привет, весельчак, слышал, вчера на пляже ты повел себя паскудно.

– Ты слышал?

– Угу. Приходила Лейла.

– Так-так. И что?

– Она так разозлилась, чувак! Сказала, что вы отправились ночью на пляж. А когда она проснулась, тебя рядом не было. Ты куда-то смылся. Как такое возможно?

– Я?

Доджсон не мог поверить услышанному.

– Это я-то смылся?

Мишель улыбнулась и покачала головой.

– От тебя, Роберт, я такого не ожидала. Вот от него – возможно. Даже скорее всего. Но…

Дэнни толкнул ее локтем.

– Это так странно. Я ее не бросал! Все было наоборот. Я проснулся, а она исчезла.

– Да ладно?

Дэнни закатил глаза, как будто Доджсон сморозил глупость, и все засмеялись. Все, кроме Доджсона.

– Она вам правда так сказала?

– Правда. Стояла прямо тут и рассказывала, как ты ее бросил. Я прав, дамы? Или вру?

Немки кивнули.

– Ты говоришь, она сердилась? Прямо разозлилась?

– Я бы сказал, что она готова была засунуть тебя в блендер и приготовить «Пина коладу». Эта женщина была оскорблена до глубины души.

– Господи боже…

– Ты на пляж?

– Собирался.

Дэнни кивнул.

– Да ты просто стальной чувак. Вообще-то, на твоем месте один я бы туда не ходил. Лучше посиди с нами.

Доджсону хотелось выпить кофе. Головная боль вернулась. Как-то рановато для такого дерьма.

– Дэнни, я вчера много выпил?

Дэнни пожал плечами.

– Средненько. Видал тебя и пьянее. Значит, ничего этого не было? Ты уверен?

– Клянусь тебе.

– Тогда она – очень странная дамочка. Тебе лучше выпить кофе. Может, бутылочку пива. Или даже две.

Доджсон задумался над предложением.

– Нет, лучше все-таки пойду на пляж. Посмотрю, что я натворил там прошлой ночью. Ты уверен, что она вас не разыграла?

– Она выглядела очень серьезной, – сказала Мишель.

– Серьезнее некуда. Знаешь, как у нее раздувались ноздри?

Доджсон развернулся, чтобы уйти.

– До скорого.

Он пошел к пляжу, когда услышал, как Дэнни крикнул ему вслед:

– Эй, приятель! Не волнуйся! Она тебе простит!

Затем раздался смех.

* * *

– Я тебя прощаю, – сказала она.

Доджсон с удивлением уставился на нее.

– Ты шутишь?

– Нет, серьезно.

– За что?

– За то, что ушел.

– Лейла, я не уходил.

– Не говори глупостей.

– Глупостей? Я проснулся, а ты исчезла. Я тебя искал. Звал. Но так и не смог найти. Нигде.

– Вот теперь ты начинаешь действовать мне на нервы.

– Хм?

– Слушай, мы уснули. Я проснулась. Тебя рядом не было. Пришлось одной возвращаться обратно. Я все еще была немного пьяна. И зла. Но теперь не злюсь.

– Теперь ясно.

– Что ясно?

– Ты была пьяна.

– Я сказала, что немного. А ты – нет?

– Может, и я тоже. Но не настолько…

– Роберт. Давай не будет на этом зацикливаться. Я давно уже простила тебя. И сказала об этом!

– Сказала.

– Разумеется. Остальное ведь было чудесным, правда?

– Да, это так.

– Вот и хорошо.

Доджсон сел на песок и подумал, что это какая-то глупая игра. И если Лейле суждено одержать в ней победу, пускай так и будет.

Он посмотрел на Лейлу, как она лежала на спине, закрыв глаза от яркого солнца, окинул взглядом красивую беззаботную наготу ее тела, и ничего не смог понять. Но впервые за все это время у него закралось сомнение на ее счет.

«Не люблю, когда со мной играют в непонятные игры, – подумал он. – Надеюсь, она этим не занимается».

В противном случае, отношения будут недолгими.

* * *

В остальном день выдался приятным.

О прошедшей ночи никто больше не вспоминал. Солнце и песок успокаивали, и Доджсон снова расслабился. Они немного поговорили. Лейла расспросила его о книгах, которые он писал, и он ей рассказал. О первом серьезном романе, у которого была куча недостатков. Он только через три года нашел издателя, и все (по мнению Доджсона, справедливо) проигнорировали его выход. Затем он написал циничный коммерческий триллер, который быстро вышел в печать, но, как ни странно, продавался еще хуже, чем первая книга. Доджсон рассказывал об этом без сожаления или гнева.

Что уже было неплохо.

– Тут есть небольшие… преимущества. Да, думаю, можно их так называть. Например, у меня еще осталась часть денег от аванса за триллер. На них я и приехал сюда. Ну и потом, это же престижно – быть издающимся писателем. Люди начинают считать, что ты, возможно, умный и даже талантливый. Тебя радушно принимают в тех кругах, куда раньше доступ был закрыт. Поначалу это даже интересно.

– В модных кругах?

– Да, вроде того.

– Знаешь, ты красивый. Твоя внешность тоже играет тебе на руку.

Он пожал плечами.

– Как бы там ни было, но я готова принять тебя в свой круг.

– А ты… модная?

– В смысле богатая? Конечно, я модная.

– Конечно.

Он подумал, что Лейла, возможно, действительно богата. Его бы это не удивило. Тогда он снова окажется в положении бедного родственника. Мишель была девушкой со средствами, а Дэнни унаследовал фармацевтическую компанию отца. Говорил, что она управляется сама по себе и работу он воспринимал исключительно как хобби.

Доджсон иногда задавался вопросом, волновал ли его денежный вопрос. Пожалуй, что нет. Иногда он переживал, что будет, когда закончится аванс. Он сомневался, что сможет написать еще одну книгу, если только про Марго.

Но ее он не напишет никогда. Ни за что.

И, возможно, с преподаванием тоже покончит.

В какой-то момент на него снова навалилась депрессия. Уселась на него, словно стервятник. Как там говорится? Депрессия – это гнев, у которого нет выхода.

«Не занудствуй, – подумал он. – Прекрати».

Доджсон лег на спину и какое-то время жарился на солнце, пока это гнетущее ощущение не прошло. А здесь оно всегда проходило. Он ощущал Грецию на чисто физическом уровне, только здесь смог в своем роде постичь дзен. Разумеется, тут было много развалин, музеев, монастырей. Но Греция проникла в него через солнце, песок и море, через все органы его чувств, через вкусную легкую еду, через женщин, через обнаженные тела, горячий сухой воздух и прохладные ветреные ночи, через вино и коньяк и вкус чистой свежей воды. Если он к чему-то и стремился здесь, то к еще большему комфорту, чтобы выпить еще больше вина и провести в этом месте еще больше прохладных ночей.

Он подумал, что даже сигареты здесь хорошие. Такой крепкий табак, что приходилось долго кашлять, но зато они хорошо прочищали носовые пазухи и снова можно было дышать.

Доджсон закурил одну из них. Дым поплыл в воздухе.

Позже они пошли купаться, и море было спокойным. Он видел, как она ныряет и всплывает, а вода пенится вокруг ее обнаженного блестящего тела. Она была прекрасна. А когда плавала, он видел, какая сила скрывается в этом стройном грациозном теле, как напрягаются крепкие мышцы на плечах и бедрах, какие у нее длинные тонкие руки.

Доджсон не мог за ней угнаться. Даже не пытался.

Он лег на спину у линии прилива, где волны набегали ему на лодыжки, и наблюдал за Лейлой.

«Она немного странная, – подумал Доджсон. – Ну и что с того?» Возможно, теперь, когда он ей все высказал, она больше не будет с ним играть. Он на это надеялся.

С мокрых волос стекала морская вода, от нее щипали глаза. Он вытер их и увидел, что Лейла снова нырнула.

«Пора сходить за полотенцем», – подумал он, встал и пошел к их плетеным коврикам. За спиной он услышал всплеск и подумала, что Лейла плавает, как тюлень – почти все время под водой. Он вытер полотенцем волосы. Смахнул песок с ног и сел на коврик.

Сначала он ее не увидел. Слишком сильно блестела вода.

Но потом все же разглядел.

И в это мгновение его сердце как будто остановилось.

Она неподвижно лежала на воде.

Дрейфовала лицом вверх, соленая вода хорошо держала ее. Руки и ноги расслаблены и так широко раскинуты, что волны бились о них, слегка подбрасывая ее. Голова откинута, волосы полностью скрыты под водой. У него в голове мелькнула мысль: «Мертва. Она мертва. Боже, она захлебнулась! Сколько времени я не смотрел на нее?»

Достаточно долго.

Доджсон вскочил и подумал, что этого не может быть.

Но тут же понял, что возможно все.

Он немедленно бросился к воде, но затем остановился.

Ее левая рука поднялась и убрала длинную темную прядь волос со щеки.

Доджсон невольно рассмеялся. И этот смех прозвучал нерадостно.

Он стоял, чувствуя себя глупо, но в то же время испытывая огромное облегчение. Пульс замедлился, кровь стала постепенно отливать от лица. «Ну ты и придурок», – подумал Доджсон и пнул ногой песок. Потом продолжил наблюдать за ней.

Теперь, когда он знал, что с Лейлой все хорошо, это зрелище показалось ему очень сексуальным. То, как она лежала на воде. Сколько в ней было привлекательности. Сколько неги. Она широко развела руки и ноги, и Доджсон видел, как волны плещутся о ее покрытый тонкими волосами, блестящий на солнце лобок. Она как будто стремилась слиться со стихиями воды и воздуха. Он видел, как поднималась и опускалась ее грудь, когда она дышала, а благодаря легким и жидкости в организме, ее тяжелые кости могли оставаться на плаву. Он представил себе, что в тот момент чувствовала Лейла: воздух согревал ее верхнюю часть тела, бедра, ноги и гениталии, а холодная вода ласкала, когда она погружалась, а затем снова поднималась.

Он вспомнил, как это называется.

Поза утопленника. Или это когда лицом вниз?

Эта мысль пришла к нему в неудачный момент, он снова испугался. Вспомнил Марго в окровавленной ванне.

Доджсон посмотрел на Лейлу и снова невольно представил себе, что она умерла.

Лейла мертва.

Но как бы омерзительно это ни звучало, даже теперь, при всем при этом, он испытывал возбуждение.

«Ты просто псих!» – подумал Доджсон.

Лейла перевернулась на живот, увидела, что он за ней наблюдает, встала и выбежала к нему из воды. Вероятно, все мысли отразились у него на лице, поскольку она вдруг остановилась перед ним и спросила:

– Что? В чем дело?

– Ни в чем.

– Да ладно. Скажи!

Она внимательно посмотрела на него и улыбнулась. Кажется, обо всем догадалась.

– Ты переживал из-за меня?

– В какой-то момент.

– Дурачок! – засмеялась она. – Это чудесно!

– Ты так считаешь?

– Конечно. – Она дотронулась до его лица. Ее рука была холодной, мокрой и липкой.

– Ты решил, что я утонула.

– На пару секунд возникло такое чувство.

– Как мило. Ты чудесный человек, Роберт.

– Неужели?

– О да! – Она взяла полотенце, вытерла волосы, накинула его себе на плечи и посмотрела на Доджсона.

– Но, мне кажется, Роберт, что ты слишком беспокойный. И я не понимаю из-за чего. Вижу, тебя что-то тревожит, и временами ты бываешь очень мрачным. Все в порядке. Правда. Я смогу о тебе позаботиться.

Она поцеловала его. Он почувствовал вкус соли.

– Доверься мне. Я о тебе позабочусь.

Она снова поцеловала его, на этот раз еще крепче, вокруг находились люди, он почувствовал, как усиливается эрекция, но как же приятно было ощущать прикосновение ее теплых губ.

Однако в своем воображении он снова увидел, как она покачивается на воде.

Поза утопленника.

Утопленник всплыл бы повыше, правда? Ведь тело наполняют газы. Но морская вода точно так же омывала бы его, а горячий воздух накрывал сверху.

Доджсон ответил на ее поцелуй.

«Забудь о мертвых, – подумал он. – Забудь, что на нас смотрят».

Эрекция настойчиво давала о себе знать, и для него не существовало почти ничего, кроме ее губ.

Он взял ее за руку и снова повел к воде.

Лейла

То, что принадлежало ей, не могло принадлежать никому другому, и теперь она чувствовала, как жгучая ярость душит ее, словно внутри взорвалась звезда, и она ни о чем больше не может думать, ей хотелось обрушить свой гнев на всех, кто сидит за столом, больше того, на весь остров. И все оттого, что она увидела, как он улыбается другой женщине, этой незнакомке. А ведь она, Лейла, уже дважды отдала ему свое тело в море, позволила его отростку войти в нее.

Что это за стерва? Как он посмел?

Пришло время ужина, и Лейла была слегка на взводе.

Они сидели в таверне на дальней окраине города, откуда открывался вид на бухту. Дэнни, Мишель, немки, Лейла, Доджсон и теперь еще эта. Здесь лучше всего готовили рыбу и морепродукты, и Лейла заметила, что кошки знали об этом, возможно, даже лучше, чем туристы. Они рыскали по полу, искали объедки: кусочек кальмара тут, обрезок рыбы-меча там. Больше дюжины кошек. Ей пришлось оттолкнуть одну из них ногой, чтобы подвинуть стул и сесть за столик. Грязная полосатая малышка теперь с надеждой смотрела на нее и подбиралась все ближе. Как будто бы знала.

Кошки.

Как там сказала эта стерва?

– Я их не люблю.

Хорошенькая зеленоглазая блондинка сидела рядом с ним. Доджсон слушал ее с таким видом, будто ему это интересно. Будто его волнует, что она скажет.

Лицо Лейлы пылало. Но она потушила этот пожар силой своего самообладания.

Билли. Мужское имя. Билли Дюрант. Дэнни сказал, что она из Англии.

– Вообще-то из Корнуолла.

Ах ты, маленькая овца!

Лейла заставила себя заговорить с ней.

«Пусть посмотрит на тебя. Да!»

– У вас были неприятности с кошками?

– Ну да. Еще в детстве, когда мне было лет шесть или семь, я оказалась между двумя кошками. Это было так глупо. Они дрались.

Она засмеялась, показывая очень белые и ровные зубы.

– Та маленькая мерзавка оставила мне на память несколько милых шрамов. Вот тут…

Она показала длинную изогнутую линию на левой икре. Лейла отметила, что у нее красивые икры, покрытые золотистым загаром. Но она все равно не сомневалась, что девушка – натуральная блондинка.

– …и вот тут.

На ключице у нее виднелись два маленьких шрама.

– И здесь. – Она дернула свое тонкое голубое платье, обнажая кожу над левой грудью и снова засмеялась.

– Она забралась по мне, как по чертову дереву!

– Можно последний рассмотреть поближе? Пожалуйста! – попросил Дэнни.

– Тебе еще повезло, – сказал Доджсон, указывая на шрамы на ключице.

Разумеется, он оказался прав. Еще немного, и когти задели бы яремную вену.

– Да, наверное. Ее потом снимали с меня. С тех пор не люблю кошек.

«Я это запомню», – подумала Лейла.

Полосатая терлась своим грязным и мокрым розовым носом о ее лодыжку.

– Тебе, наверное, сейчас… не по себе? – спросила она, окинув взглядом кошку, а потом сосредоточив его на девушке, которая не стала отводить глаз.

– Немного. Самую малость.

Ее голос прозвучал достаточно невозмутимо, и Лейла поняла: девушка не только услышала ее, но и поняла заключенный в словах подтекст, и решила дать отпор. «Что ж, посмей бросить мне вызов», – подумала она, а вслух произнесла:

– Как жаль.

И заключила свою ярость в крепкие объятия, как любовника.

Билли

После кошек они перешли к несчастным случаям, а потом – к убийствам. Темы разговора менялись быстро, но достаточно логично.

Доджсон показался Билли красивым и милым в общении, и она могла бы порадоваться тому, что Дэнни встретил ее на пляже и познакомил со своим другом, если бы он не оказался занят. Ну, конечно, у него была девушка, а Билли не собиралась отбивать чужого мужчину. Не в ее это характере.

Жаль, никто не мог объяснить это Лейле.

«Если бы взгляд мог убивать…» – подумала она.

Но в то же время она не понимала, почему он здесь, с ней. Женщина, без сомнения, выделялась своей красотой. Но такое собственничество! Такой деспотизм! Едва она села за стол, как начала вести себя словно ревнивая кошка.

Но Доджсон не производил впечатления мужчины, который станет мириться с таким отношением.

Возможно, он и не мирился.

Их разговор иногда принимал неприятный оборот, и Доджсон смотрел на Лейлу недовольным взглядом.

– Мэнсон никого не убивал, – сказала Лейла. – Он просто привел с собой убийц. Но это уже их проблема, правда? Их слабость.

– Дело не в слабости, – возразила Мишель. – А в ответственности. Если я буду генералом и проиграю битву, это тоже моя ответственность, верно? Не только моих солдат.

– Да. Только Чарли Мэнсон не генерал. Он частное лицо, так же, как и мы с вами. Если я или Дэнни скажем тебе выпрыгнуть в окно, ты выпрыгнешь?

– Нет, конечно.

– Конечно, нет. Потому что он не имеет над тобой власти. Он не бог и даже не генерал, обычный человек. И не имеет никаких полномочий.

– Полномочия можно делегировать.

– И кому делегировал свои полномочия Чарльз, мать его за ногу, Мэнсон? – спросил Дэнни. – Замшелым типам с сальными волосами и парой стареньких пластинок «Beatles»?

– Да, им, – сказала Мишель.

Лейла откинулась на спинку стула и, глядя на Доджсона, обратилась непосредственно к нему.

– У него были красивые глаза, – мечтательно сказала она. – Я бы даже сказала, сексуальные. Думаю, я могла бы им заинтересоваться.

Некоторое время все сидели молча.

– Ну ладно, – сказал Дэнни. – Хорошо сказано! Мне, например, нравится подбородок Никсона, но я не извращенец.

Немки засмеялись.

Но было очевидно, Лейла хотела поддеть Доджсона, и Билли заметила, что Доджсон понял намек, и какое-то время они молча смотрели друг на друга, а растерянная Мишель возила по тарелке еду. Потом Доджсон извинился, тихо вышел из-за столика и отправился к туалету.

Билли понравилось его умение держать себя в руках.

Лейла и остальные стали молча есть, а Билли глядела ему вслед.

Она даже пожалела, что уезжала на следующий день. Отбивать чужих мужчин было не в ее правилах. Но если мужчина расстанется со своей девушкой, она могла бы без зазрения совести сблизиться с ним. И ей казалось, что отношения между Лейлой и Доджсоном уже практически закончились.

«Забудь, – сказала она себе. – Ты работаешь официанткой в пабе, а сюда приехала, чтобы провести двухнедельный отпуск… хотя нет, ты художница, и приехала в Грецию на две недели, чтобы любоваться красотами и рисовать то, что тебе захочется. С другой стороны, он – писатель, книги которого продаются в магазинах, она, скорее всего, модель, и кто знает, что на уме у таких людей? Глазом не успеешь моргнуть, как все станет хуже, намного хуже, это же и так понятно. Так что иди, изучай местную жизнь. Или загорай на солнце. Или занимайся сразу и тем, и другим. В одиночестве. Потому что теперь у тебя точно нет желания начинать отношения с этим мужчиной. Только не сейчас».

На мгновение сквозь лихорадочный туман перед глазами она увидела руку врача – темную ладонь на своем бледном голом бедре. Почувствовала отвратительный болезненный привкус во рту, больничные запахи и его пахнувшее сигаретами дыхание, когда он склонялся ближе, а сальная рука поднималась все выше.

«Нет, – подумала она. – Ни в коем случае. Куда поехать дальше? На Миконос или Санторини?»

Доджсон вернулся за столик, и Билли видела, как они с Лейлой, молча и враждебно сверля друг друга глазами, доедали свой ужин. Дэнни болтал с Мишель и немками, все они вели себя дружелюбно. Билли пыталась поддержать разговор о фармацевтической компании в Соединенных Штатах, но Доджсон и Лейла продолжали отвлекать ее.

Затем она почувствовала, как что-то трется о ее ногу.

«Чертовы кошки! – подумала она. – Они сведут меня в могилу!»

Доджсон

– Я хочу знать только одно, – прошептала Лейла, наклоняясь к нему, – с кем из нас ты сегодня уйдешь?

– Что?

Вопрос прозвучал совершенно нелепо. Он не предпринимал попыток подкатить к британке. Никаких. Он даже договорился с Андреасом из «Романтики», что снимет еще один номер, где они с Лейлой смогут уединиться. Но она спрашивала совершенно серьезно. Ее вопрос прозвучал как тихий, мягкий удар дубинкой.

– Лейла…

– Я просто хочу знать.

– Лейла, мы только что познакомились. Она подруга Дэнни.

– Мы все его друзья.

– Что это значит?

– Вы ведь живете все вместе в одном номере. Только не говори, что не трахался с Мишель. Кстати, как она тебе? Хороша? Настолько ли хороша, как, похоже, считает Дэнни?

– Лейла, прекрати!

– Может, мне самой проверить?

Он только и мог, что продолжать перешептываться с ней, пытаясь сдержать переполнявшую его ярость. Опять эти чертовы игры! Он заметил, что Билли наблюдает за ними. Меньше всего ему хотелось, чтобы Лейла закатила ему дурацкую сцену. Но, кажется, именно это она и собиралась сделать.

– Честно говоря, мне плевать, чем вы там занимаетесь, – сказала она. – Я просто хочу знать, с кем ты пойдешь сегодня в отель. Если, конечно, ты уже определился с выбором.

Больше он не мог этого выносить.

– Хорошо, я отвечу. Нас ждет отдельный номер. Мне показалось это хорошей идеей – провести ночь вместе. Но теперь я уже не уверен. Продолжишь в том же духе – и отправишься гулять на пляж, поняла?

Лейла начала что-то говорить, но он перебил ее:

– Нет, ты поняла меня? Просто заткнись, хорошо?

Она замолчала.

Он этого не хотел. Он никогда еще не встречал таких красивых, умных и чувственных женщин. Но она постоянно доводила его. А этого он совсем не хотел. Не хотел, чтобы ему выносили мозг: ни прошлой ночью, ни сегодня днем, ни сейчас.

«Боже мой. Чарльз Мэнсон!»

Доджсон поймал себя на мысли, что размышляет, как от нее отделаться.

Он чувствовал, что это будет не так просто.

Лейла

«Я могу подождать», – думала Лейла.

И тебя, мерзавец. И тебя, зеленоглазая сучка.

Я могу подождать.

Вас обоих.

Доджсон

Доджсон, Лейла, Дэнни и Мишель уходили последними. Билли и немки проявили тактичность и покинули их раньше, все равно за столом царила гробовая тишина.

Домой все шли через длинную и широкую долину, где известняковые утесы блестели в темноте, словно раскрытые ножницы. В такую ясную ночь, когда на небе сияли звезды, дул приятный легкий ветерок и тишина стояла почти абсолютная, трудно на кого-нибудь злиться, и Джоджсон почувствовал, как смягчается по отношению к Лейле, как в его сердце остаются только разочарование и грусть.

Он думал, что переживает очередной бурный роман. Очередной неудачный выбор с его стороны. Один из многих. Он знал, что эта ночь станет прощанием с ней. Матала – слишком маленький город, чтобы оставаться здесь, ведь они постоянно будут встречаться, а это не сулило ничего хорошего. Одному из них завтра придется уехать на автобусе. Он в этом даже не сомневался. И теперь даже немного сочувствовал ей. Женщина оказалась психически неуравновешенной.

Доджсон пытался ей все объяснить.

– Ты не можешь так поступать со мной, – сказал он, – тем более на глазах у других людей. Черт, я бы никогда в жизни не поступил так с тобой. Такое поведение слишком… собственническое. Мы друг друга почти не знаем. Это какая-то бессмыслица. В конце концов, мы просто отдыхаем! Мы должны здесь весело проводить время. С той девушкой у меня ничего не было, но дело не в этом. А в том, что в такие места приезжаешь ради определенной свободы. Чтобы стать открытым, расслабиться, дружить, оставаться собой. Без всего этого какой смысл находиться здесь? Ради загара? Да загореть можно где угодно!

– Свобода лжет, – сказала она.

Дальше они шли молча.

Билли

Она сидела на террасе своего отеля, когда увидела, как они проходят мимо. За спиной у нее светился торшер, в руке она держала бокал с красным вином, на коленях лежал тяжелый артбук в мягком переплете, привезенный из Лондона. Билли надеялась, что они ее не увидят, и обрадовалась, когда их компания прошла мимо.

Доджсон показался ей приятным мужчиной. Жаль, что так вышло.

Билли решила уехать на Миконос. Оттуда можно на один день съездить на остров Делос, она слышала, что развалины в Делосе – восхитительное зрелище, мозаика на полу прекрасно сохранилась, терраса с львами вела от старого порта к городу и к самой высокой точке острова, где находились храмы Аполлона и Артемиды, которые, согласно легенде, появились там на свет. Билли рассматривала одну из мозаик из Дома масок, на ней был изображен бог Дионис верхом на огромном леопарде, которого он укрощал.

Билли взглянула на улицу.

«Ну и компашка», – подумала она.

Они уже ушли далеко, но даже на расстоянии Билли казалось, что походка Лейлы говорила о многом: ее сжатые в кулаки ладони, чеканные решительные шаги, осанка ее стройного мальчишеского тела – она словно пыталась сохранить нечто очень дорогое, и в этом ощущалось животное, агрессивное и… хищное начало.

Билли вздрогнула.

Она не могла отвести глаз от этой свирепой львицы.

Скорее всего, этой ночью Доджсон с ней переспит. Билли надеялась, что он отдает себе отчет в своих действиях.

Со вздохом она допила вино и закрыла книгу.

Завтра она поедет на Миконос.

Доджсон

Он посмотрел на часы. Двадцать минут четвертого. Они сидели за столиком на террасе, и коньяк почти закончился.

Дэнни разговаривал тихо, чтобы не разбудить соседей, они потягивали метаксу, пытаясь немного скрасить впечатления от прошедшего вечера. Доджсону это даже нравилось, у него появилась возможность подумать о Лейле, как вести себя с ней дальше, как дать понять, что он больше не собирается с ней спать – ни сегодня, ни когда бы то ни было.

Между тем Дэнни рассуждал о романе Фаулза «Волхв». Здесь его продавали во всех киосках. Сам он его не читал.

– …так вот, учитель приходит и извиняется, а тот парень, Кончис, ему говорит: «Да забей! Ты здесь, чтобы встретиться со мной. Я к твоим услугам! Жизнь коротка». И все это должно звучать загадочно, ведь непонятно, откуда Кончис обо всем узнал… но слушайте, я подумал, это же крутая фраза и ее можно использовать, когда знакомишься с девушками. Должно сработать. Слушай! «Ты пришла сюда, чтобы встретиться со мной. Я к твоим услугам. Жизнь коротка!» Ну я и попробовал.

Доджсон осушил свой стакан.

– И что же случилось?

– Все было замечательно. – Он налил Доджсону еще. – Только потом лечился от триппера.

Все рассмеялись.

– И знаешь ли, жизнь чертовски коротка, чтобы тратить ее на это.

Они снова рассмеялись, а потом замолчали, когда Мишель вылила себе в стакан последнюю метаксу. Дэнни откупорил вино и поставил бутылку на стол. Лейла тут же потянулась к ней. В стакане у нее все еще оставалось немного коньяка. Она отхлебнула большой глоток вина прямо из горлышка, проглотила и поставила бутылку себе на колени.

– Я тоже однажды болела этим.

Лейла впервые заговорила после того, как они расположились на террасе. Ее голос звучал тихо, буднично. Она не сводила взгляда со звезды, сиявшей на западе.

После небольшой паузы она продолжила. Остальные ее не перебивали.

– Я не сразу обратилась к врачу. Мне показалось, что это неплохой шанс. Был один мужчина, который мне очень не нравился. Вот я и подождала. И только потом пошла к доктору.

Она допила коньяк и налила себе вина. Поставила бутылку на стол. По очереди посмотрела на каждого из них. Ее глаза были прищурены, взгляд – жесткий.

– Господи Иисусе! – сказал Дэнни и покачал головой. – Сейчас-то ты не болеешь? Знаешь, я переживаю за моего друга.

– Пошел ты! – ответила Лейла.

На мгновение Доджсону показалось, что Дэнни сейчас ее ударит. Он наклонился над столом, его лицо побелело от гнева. И тогда Доджсон подумал: «Все, хватит. Это уже, черт возьми, слишком».

– Пошла ты, Лейла!

Мишель положила ладонь ему на руку.

– Дэнни…

Он смахнул ее.

– Нет!

Дэнни повернулся к Доджсону.

– Извини, старина, – сказал он. – Но что за прекрасный кусок дерьма ты сюда притащил? Она же охренеть как хороша!

У Доджсона все похолодело внутри. Лейла все отлично рассчитала. Выждала и нанесла удар.

Дэнни никогда прежде не буянил, никогда не злился.

«Да ведь ей это нравится, – подумал Доджсон. – Еще как нравится. Морочить людям голову. Она чокнутая. Я еще утром должен был догадаться. Вчера ночью, на пляже… тебя там не было!»

Затем он подумал: «Когда же ты наконец повзрослеешь? Научишься хоть немного разбираться в людях?»

Эти мысли промелькнули у него в голове, когда он уже собирался протянуть к Дэнни руку и сказать: «Тише, Дэнни, успокойся!», но не успел. Лейла вдруг вскочила с перекошенным лицом и, ощерившись, уставилась на них обоих. Она с такой силой оттолкнула стул, что он с громким стуком ударился о стену, а затем упал на бетонный пол. Лейла быстро прошла по террасе, распахнула дверь в комнату Доджсона и хлопнула ею у себя за спиной. Доджсону этот звук напомнил выстрел, прозвучавший в тихом ночном воздухе.

Через два номера от комнаты Дэнни зажегся свет.

– Черт! – прошептал Доджсон.

Потрясенные, они все какое-то время сидели молча.

Затем свет погас. Доджсон вспомнил, что в этом номере остановилась пара пожилых британцев.

Из его комнаты не слышалось ни звука.

Дэнни налил вина.

– Я хватил лишнего, – сказал он. – Извини.

– Нет, не ты. А она. Слишком далеко зашла. – Он ненадолго задумался. – Не хочешь посмотреть еще один остров?

– Конечно, весельчак. Почему бы нет?

– Мишель?

– У меня остается еще неделя отпуска. – Она улыбнулась понимающей улыбкой, и Доджсон был благодарен ей за это. – Да, думаю, будет здорово.

Дэнни покачал головой.

– Чужая душа потемки, правда?

– Что верно, то верно.

Доджсон выпил вина.

Лейла

В темноте она сняла одежду и завернулась в жесткую льняную простынь. С улицы раздался звук металла, царапающего бетон. Она выглянула в окно.

Дэнни и Мишель ушли спать в номер. Очевидно, что Доджсон остался на террасе.

Вероятно, еще не все вино было допито.

«Я знаю тебя, Роберт», – подумала она.

Он вел себя как ребенок. А она всего-то навсего закончила эту их нелепую и скучную маленькую вечеринку. Ей пришлось, чтобы заполучить его так, как ей того хотелось. Прямо сейчас.

Она покрепче закуталась в простынь, открыла дверь и вышла на террасу.

Доджсон

В глубине души он ожидал ее появления.

Простынь его тоже не удивила.

Удивился он, когда она ее распахнулась. Сначала он увидел только ее наготу. Природа наградила ее потрясающе прекрасным телом. Он не мог оторвать от него глаз.

Затем она выпустила простынь, и он наклонился, чтобы подобрать ее и прикрыть Лейлу, одновременно думая о спящих незнакомых людях в номерах, расположенных вдоль террасы, о том, что время уже позднее, и вспоминая прошедшую утомительную ночь с ней. Ее левая рука опустилась ему на плечо, и он услышал, как она сказала:

– Нет, я хочу сделать это здесь. Прямо здесь. Покажи, как ты раскаиваешься.

– Не надо… пожалуйста, давай зайдем в номер?

– Нет! Здесь, Роберт.

– Лейла, я серьезно.

– Позволь тебе показать. Позволь мне помочь тебе, Роберт.

– Черт возьми, Лейла!

Он обмотал ее простыней.

Лейла с легкостью вырвалась у него из рук – он уже забыл, насколько она сильная, – и рассмеялась, простыня снова сползла с ее плеч. Обнаженная, она устремилась к двери, где прежде зажигался свет, и развернулась к нему. Доджсон пошел к ней.

– Стой! – сказала она.

И Доджсон замер. Что-то заставило его остановиться, он буквально физически ощутил это. Оно вспыхнуло в ее глазах: опасное, как змея, холодное, безумное, божественное и в то же время эротичное, исказило прекрасные черты ее лица, сделав их почти уродливыми, нечеловеческими.

– Стой там, Доджсон, – сказала она, – а я приведу этих людей, чтобы они участвовали в игре.

Она повернулась к окну около двери. В номере находилась пожилая пара, и он услышал движение за дверью: кто-то медленно, тяжело встал с постели, и ему вдруг стало страшно за них, он испугался того, что может сделать Лейла. Доджсон увидел, как она взяла свою грудь в ладони и тихо замурлыкала: «Выходите, выходите, выходите и поиграйте со мной!» Он слышал это так же ясно, как, возможно, и они, голос звучал непристойно и соблазнительно. В Доджсоне что-то сломалось, заставило его диким зверем броситься к ней через террасу. Он с силой ударил ее по лицу, схватил и потащил, а она смеялась, хватала ртом воздух и задыхалась от хохота. Он затолкал Лейлу в номер и швырнул на кровать. С поразительным самообладанием, которое вызвало у него чуть ли не суеверный ужас, Доджсон тихо закрыл за собой дверь.

– Мерзавец! – прошипела она, скорчившись на кровати. – Мерзавец!

– Заткнись! – Теперь его била дрожь. – Закрой свой рот или, клянусь, я…

– Что, Роберт? Убьешь меня? – рассмеялась она. – Ну что ж. Попытайся, Роберт. Попробуй убить меня. Я этого хочу. Я тебе разрешаю.

Кто-то постучал в дверь.

– У вас там все в порядке?

Дэнни.

– Ложись спать, хорошо? У нас все нормально.

– Точно?

– Да. Иди спать.

Он услышал, как Дэнни ушел. Затем повернулся к ней.

– Ты уверен? – спросил она.

Лейла села на кровати. Положила руки на затылок и приняла позу модели с эротической открытки. В ее улыбке сквозила холодная ненависть.

«Признайся, – подумал он, – ты ее боишься. Еще как боишься».

Светлые глаза заблестели.

– Ты точно уверен? Может, сегодня тебе стоит проявить осторожность, когда будешь ложиться спать.

Ее слова отрезвили его, как пощечина.

– Убирайся, – сказал он.

– Даже так? – засмеялась она. – О нет.

– Одевайся и убирайся отсюда.

– Все не так просто, Роберт.

– Я сказал, проваливай!

Ее улыбка расползлась еще шире, теперь она казалась пугающей.

– Если хочешь, чтобы я ушла, выкинь меня, Роберт. Но для этого тебе, мать твою, придется меня связать и заткнуть кляпом рот. Потому что мне плевать, Роберт, на всех плевать. Я перебужу весь долбаный город и даже глазом не моргну! А вот тебе не все равно. Бедный малыш!

Он шагнул к ней.

– Ну же! – сказала она. – Иди сюда. Попытайся меня выкинуть. Попытайся убить. Давай, сволочь! Я этого хочу. Иди и убей меня! Возьми меня! Заставь меня кричать!

Лейла бросилась на него и ударила так сильно, что Доджсон едва не упал. Не успел он опомниться, как она ударила его снова, на этот раз кулаком, так что у него зазвенело в ушах. Он видел, что она целится ногтями ему в глаза, и отклонился, но через мгновение она снова атаковала его и надавила пальцами на глаза. Он почувствовал, как из разорванного века по щеке потекла кровь. Боль и ярость захлестнули его, он ударил ее, не ладонью, как прежде, а так, как принято бить мужчин, чтобы остановить их. Он ударил ее в живот и услышал, как у нее с шумом вырвалось дыхание. Она упала навзничь на кровать, хватая ртом воздух, но затем снова набросилась на него с кулаками.

Он схватил Лейлу за запястья и с силой прижал к кровати, навалившись на нее всем своим весом. Она извивалась и вырывалась, пот струился у нее по лицу и телу. Она изогнулась, попыталась вцепиться зубами ему в руку или в шею. Он слегка отстранился от нее. Продолжая удерживать. Наконец она сдалась.

– Все?

– Да.

– Только не лги мне.

– Хорошо.

– Так, значит, все?

– Нет.

– Хочешь еще раз ударить меня?

– Да.

– Неужели?

– Да.

– Хочешь этого?

– Да.

Она начала вертеться под ним. Ее бедра прижимались к нему. Голубые глаза горели, влажные распухшие губы открылись.

– Ты чокнутая.

– Замечательно.

– Прекрати.

– Дай мне руку.

– Нет.

– Дай мне руку, Роберт.

– Прекрати. Я не шучу.

– Роберт, я могу драться с тобой всю ночь. Я сильная. Ты это знаешь. Я могу сделать что угодно. Дай мне твою руку, сукин сын!

Он пристально посмотрел на нее. Потом отпустил. Отстранился от нее, откинулся назад. Ее бедра продолжали извиваться под ним.

Он протянул ей левую руку.

Она широко развела его пальцы и прижала их к своей груди. От его прикосновения она словно вся вспыхнула. Ее грудь была липкой от пота.

Это был сон, эротический и пугающий. Доджсон знал, что когда проснется, будет чувствовать себя так, словно переспал с трупом.

– Сделай мне больно, – сказала она. – Очень больно.

И он выполнил ее просьбу, поскольку сам этого хотел.

* * *

После Доджсон лежал и только притворялся спящим.

У него было на то две веские причины.

Он чувствовал себя так, словно перешел определенную черту и не знал, сможет ли вернуться обратно. Его мучила не только вина, но и осознание того, что произошло. Разумеется, Лейла его провоцировала, довела до предела и даже хуже того, но дальше они оба схлестнулись не на шутку. Они не занимались любовью, они сражались. Он причинил ей боль, потому что ему это было необходимо после всего, что она сказала и сделала. Он мог бы сослаться на свою невменяемость, но в глубине души понимал, что это не так, и причина отчасти крылась в смерти одной женщины в далеком Нью-Йорке, а также в последовавших за ней прожитых впустую годах, когда он холил и лелеял свой гнев за то, что не может больше быть с ней, мучился бессмысленными вопросами, которые теперь навсегда останутся без ответа. «Почему, Марго? Что я сделал? Почему ты так со мной поступила?» И в этом заключалась первая причина его бодрствования.

Вторая была страхом.

Он помнил, как Лейла сказала: «Может, сегодня тебе стоит проявить осторожность, когда будешь ложиться спать».

Чувство вины не могло притупить ощущения ее близкого присутствия. И страха, который она внушала.

Доджсон не знал, насколько она безумна. Хотела ли она просто добиться грубого жесткого секса или была способна на нечто большее? И ужасное?

«Сделай мне больно. Убей меня. Я тебе разрешаю».

Он страдал от вины и осознания происходящего.

Но также понимал, что рядом с ним в кровати кое-кто лежит.

Доджсон посмотрел на Лейлу. Теперь она казалась такой умиротворенной, лицо выглядело спокойным и безмятежным.

«Господи, – подумал он. – Кто она?»

«Что я натворил?»

Он лежал неподвижно и тихо, смотрел на нее и ждал рассвета.

Джордан Тайер Чейз

Скиатос

Чейз сидел в порту, откуда отходили туристические корабли, отвозившие туристов к гротам, и ждал Тасоса, или Кролика Тасоса, как называли его друзья. Дело в том, что в семилетнем возрасте Тасос украл кролика, освежевал и втайне от отца пытался обменять в местной лавке на литр вина, чтобы потом это вино где-нибудь задешево продать. В Греции прозвища остаются на всю жизнь. Вот и Тасосу приходилось мириться с тем, что его имени теперь всегда предшествовало название этого зверька. И память о первой сорвавшейся сделке теперь неотступно сопровождала этого успешного сорокавосьмилетнего бизнесмена.

Напротив Чейза мужчина в рабочем комбинезоне красил стулья в ярко-зеленый цвет – на Пасху предстоял наплыв туристов, а вскоре начинался высокий сезон.

Пожилой мужчина с крючковым носом и в коричневом костюме-тройке пробирался между столиками, его оранжевые четки свисали с руки, которую он держал за спиной. Костюм выглядел дешево, но был сшит по его сухопарой фигуре и безукоризненно отглажен.

Он остановился позади Чейза. Тот почувствовал на себе пристальный взгляд и обернулся.

– Здравствуйте, – по-гречески обратился Чейз к незнакомцу.

Мужчина ничего не ответил. В его водянистых глазах не было враждебности. Однако Чейз почувствовал, что его оценили и пришли к выводу, что он недостаточно хорош. «Мы все неидеальны», – подумал он.

Когда мужчина двинулся дальше, Чейз попытался представить себе, как выглядит порт глазами восьмидесятилетнего грека. Мальчишки, гоняющие на своих скутерах. Потные полуголые туристы, загорающие на пляжах Коконарес или Банана-Бич. Умудренные опытом мужи, сидящие в тени и потягивающие фраппе «Нескафе» вместо горячего греческого кофе, шелестящие газетами и глазеющие на женщин в открытых топиках.

«Здесь все так быстро меняется», – подумал Чейз.

Взять хотя бы этого человека. Старинные четки и костюм-тройка. Страна пережила мощнейший кризис самоопределения на всех уровнях. Старое смотрело на все новое с восхищением и ужасом, с завистью и растерянностью.

– Приветствую, Чейз! Как поживаешь? Все хорошо?

Перед ним стоял Тасос. Он наклонился и пожал протянутую руку.

– Черт, Тасос, ты же знаешь, я всегда выхожу сухим из воды.

«Он совсем не изменился», – подумал Чейз.

Все то же круглое обветрившееся лицо, такое же крепкое рукопожатие и золотозубая улыбка. Неожиданно Чейз обрадовался этой встрече.

Он подумал, что три года – слишком долгий срок для разлуки с другом. Они с Тасосом вместе учились в колледже. А после его окончания занимались сделкой по продаже земельного участка около Афин. Потом были и другие дела, связанные с морскими перевозками, но теперь почти все вопросы они решали по телефону. Чейз понял, что соскучился по Тасосу.

Он сел, широко улыбаясь, и Чейз окинул его внимательным взглядом. Тасос выглядел хорошо – стройный, подтянутый. Чейз знал, что Тасос покупал одежду в Париже. Большинство обеспеченных греков предпочитали одеваться именно в Париже, а не в Лондоне.

– Я так рад тебя видеть, дружище.

– И я тебя, Тасос. Как Анналука?

– Замечательно, замечательно. Передает тебе самый горячий привет. А как Элейн?

– Отлично. По крайней мере, я так думаю. Пока еще не звонил ей.

Тасос нахмурился:

– Почему? Чейз, у тебя неприятности?

– Нет. Никаких неприятностей. Просто возникли небольшие сложности. Я позвоню. Как малыш?

– Он уже не малыш, Чейз. Ему двадцать четыре года. Настоящий силач. С вот такими плечами!

– Как у его отца.

– Да, как у отца.

– Тебе нравится быть отцом?

– Я прирожденный отец, – улыбнулся Тасос. – Тебе тоже стоит как-нибудь попробовать.

– Да, как-нибудь.

Тасос наклонился к нему.

– Мне кажется, у тебя немного усталый вид.

– Нет, у меня все хорошо.

– Надолго в Греции? Может, возьмешь отпуск и поживешь у нас?

– Посмотрим. Ты связался с Яннисом?

– Да. Он сказал, никаких проблем. Владельцы виноградников готовы поставлять свой товар и в этом году ожидают отличный урожай.

– Мои клиенты уже сделали заказ на сумму свыше пяти с половиной миллионов. Всего за десять дней я получил заказ на шестьсот тысяч. Мы предполагаем, что до конца года сможем заработать еще до двух с половиной миллионов.

– Чудесно! Мы прославим вино с Санторини на весь мир, дружище. Вот увидишь. Через год американцы будут умолять, чтобы мы поставляли его им. Чейз, ты, как всегда, идеально подгадал момент – у тебя феноменальное чутье. Как же мне повезло вести с тобой бизнес.

– А мне – с тобой, – улыбнулся Чейз.

– Да брось! В сравнении с тобой я мелкий лавочник. Да, есть у меня несколько предприятий. И что с того? Будем честны друг с другом. Мало кто может похвастаться такими способностями, как ты, приятель.

– Я думаю, мало кому захотелось бы их иметь.

Тасос смерил его пристальным взглядом.

– Нет, у тебя определенно усталый вид, – сказал он. – И это еще мягко сказано.

– Возможно.

– Это не связано с Элейн?

– Нет.

– Тогда в чем же дело? Мы с тобой старые друзья. Расскажи обо всем Кролику Тасосу. Он, конечно, лавочник, но умеет выслушать.

– Тасос, ничего не произошло.

– Ничего – это твоя вечная, Чейз, отговорка.

Чейз сомневался. И не мог понять почему. Рассказав обо всем, он почувствовал бы облегчение. Огромное, черт возьми, облегчение. К тому же Тасос знал о нем больше кого бы то ни было. После того как вопреки всем обстоятельствам и советам Чейз убедил Тасоса заняться экспедиторским бизнесом и они вместе заработали свой первый капитал, Тасос знал все. И если он способен помочь, то обязательно поможет.

Но Чейзу не хотелось впутывать Тасоса. Он по-прежнему чувствовал себя пленником того существа, как и в тот момент, когда смиренно стоял на коленях у входа в дромос. Что-то подсказывало ему – он должен пройти этот путь в одиночку. А всем остальным может угрожать опасность. Поэтому он и не хотел звонить Элейн.

Что он мог сказать ей, не солгав? Что мог сказать, не втянув ее в это дело тем или иным образом?

Умные теплые глаза выжидающе смотрели на него.

Чейз принял решение.

– Хорошо. Давай только я сначала чего-нибудь закажу. У тебя есть свободный час?

– У меня в распоряжении вся жизнь, дружище.

Он подозвал официанта и сделал заказ.

Когда Чейз закончил, Тасос посмотрел на него и сказал:

– Я вспомнил одну местную легенду. Двое рыбаков, спускаясь к морю посреди ночи, встретили священника. Они удивились, увидев его там одного в такой поздний час и спросили, куда святой отец идет. «Я ищу свет», – ответил священник, и рыбаки не знали, что и думать. Возможно, священник сошел с ума, такое тоже случается. Ведь он нес в руке зажженный фонарь, который ярко светил. Понимаешь? Чейз, мне кажется, ты уже нашел ответы на свои вопросы. Как и тот священник, ты несешь свет с собой.

– Даже не знаю, Тасос.

Было уже поздно. Вино, которое они заказали, почти закончилось.

– Послушай меня, дружище. Ты говоришь, что слышал голос, сказавший, будто ты можешь здесь умереть. Если это правда, значит, так тому и быть. Это не самое худшее место для смерти. Мы, греки, фаталисты по своей природе. Но в то же время и прагматики. Нельзя изменить то, что тебе предначертано. Ты говоришь, что-то отдает тебе приказы? Тогда тебе стоит прислушаться. Сделать, что оно велит. И попытаться спасти свою жизнь, если это возможно.

– А если невозможно?

– В таком случае, придется сдаться на милость судьбе.

– Ты веришь в это?

– Да.

Чейз вздохнул.

– Как же я хочу, чтобы все это привиделось мне спьяну или приснилось.

Тасос улыбнулся.

– Помнишь о тех случаях в Мексике, или в Англии, или еще в детстве… кажется, это было в Мэне, да? Ты тогда был пьян или спал? Нет. Я сейчас вспомнил про нашего Спасителя в Гефсиманском саду. «Отче мой! Если возможно, да минует меня чаша сия». Но чаша никого не может миновать. Ты родился с этим даром, и он принес тебе много пользы. Сделал богатым и, если не ошибаюсь, несчастным человеком. Но теперь, возможно, пришло время платить по счетам. И не исключено, что заплатить придется дорогую цену.

Стало тихо. Они наблюдали за чайками в порту.

Когда Чейз наконец заговорил, то даже удивился, насколько хрипло звучал его голос от пережитых эмоций.

– Что это такое, Тасос? Кто это? Ты веришь в Бога?

Тасос покачал головой:

– Даже не знаю, друг мой. Признаюсь, после тех наших разговоров много лет назад я немного изучил этот вопрос. Прочитал книги о людях вроде тебя, но все равно не знаю. В глубине души мне кажется, что ты особенный, что иногда ты слышишь голоса других, которые доносятся до тебя прямо из их душ, а иногда слышишь отголоски прошлого или будущего. И временами, возможно, ты слышишь саму землю, которую мы считаем божеством или голосом богов. Возможно, с тобой говорит земля.

Какое-то время они молча пили вино. Не такое хорошее, как вино Санторини, но вполне приличное.

– Я должен ехать на Делос, – сказал Чейз. – Не знаю, для чего, знаю только, что должен.

– Делос?

– Да.

Тасос нахмурился и задумался.

– Как и Микены, в древние времена Делос считался местом огромной силы. Паломники приходили туда за исцелением. В наших легендах он считается местом рождения Аполлона и его сестры Артемиды. Когда-то он был самым священным местом во всей Греции.

– Знаю. Я собрал кое-какие сведения. Поплыву туда на пароме с Миконоса.

– Да. В хорошую погоду паром отходит каждое утро.

– А на Миконос?

– Туда каждый день ходят корабли из Пирей, а еще можно долететь самолетом из Афин. Хочешь сказать, что ты столько раз приезжал в Грецию и ни разу не был на Миконосе?

Чейз покачал головой:

– Я и в Микенах до недавнего времени не бывал.

– О, это же совсем другое. Миконос! Наша жемчужина!

– Тасос, мне кажется, у вас немало жемчужин. Некоторые из них немного потускнели в последнее время. Но их много. И все нужно оберегать.

– Чейз, – улыбнулся Тасос, – мы же с тобой хорошие друзья?

– Конечно.

– Тогда позволь поехать с тобой. Очень хочу.

– Нет.

– Я думаю, мне стоит это сделать, Чейз. В конце концов, я неплохой попутчик.

– Нет. Лучше позаботься о нашем бизнесе, об Анне и мальчике. Ты сам сказал, что это моя чаша.

– Любую чашу можно разделить, Чейз.

– Только не эту.

«С тобой ведь никто не разговаривает», – подумал он про себя. Но теперь в его мыслях не было горьких сожалений.

«Миконос, – подумал Чейз. – Наша жемчужина. Ну ладно, кто бы ты ни был. – Он допил вино. – Я иду».

Билли

Миконос

Она сидела в кафе около порта. Самолет приземлился меньше двух часов назад, Билли успела только принять душ и переодеться. Проходивший мимо француз, увидев ее, вдруг остановился, развернулся и направился к ее столику.

«О нет! – подумала она. – Только этого не хватало!»

У него были длинные светлые и не очень чистые волосы, а зубы – белые и странно заостренные. «Может, он их специально подпилил? – подумала Билли. – Какая неприятная улыбка».

Мужчина был высоким, могучего телосложения. Кожу покрывал темно-коричневый загар. Мощные плечи, длинные, как у обезьяны, руки. Слишком большие ладони с маленькими шрамами на костяшках.

Драчун. Чудесно.

Билли снова стало не по себе. Она всегда испытывала это чувство, когда к ней приближался мужчина. Как будто внутренне протестовала против этого.

«Ладно, – подумала Билли, – постараюсь избавиться от него побыстрее».

Он остановился напротив нее с ухмылкой, от которой его острый нос стал еще острее, а маленькие серые глаза превратились в щелочки.

– Говорите по-французски?

– Нет.

– Может, по-английски?

– Да.

«Он похож на обезьяну, – подумала Билли. – На очень большую обезьяну. С острым носом. Опасную обезьяну».

Мужчина переминался с ноги на ногу, и его длинная поношенная шелковая рубаха покачивалась над запыленными джинсами.

«Хватит лыбиться, – подумала она. – Ради бога, уходи, оставь меня в покое!»

– Я недавно вернулся из Индии, – сказал мужчина. – Там хорошо. Духовно богатое место.

– Как мило.

– Мы с друзьями там многое узнали. Хотите послушать? Мне кажется, вам стоит это сделать.

Теперь его улыбка стала откровенно похотливой.

– А мне так не кажется.

«Довольно, – подумала Билли. – Сколько тебе? Лет двадцать пять то хоть есть? Современный хиппи. Наверняка в рюкзаке припрятана травка. А в кармане – ни шиллинга. В 1967 году ты еще, возможно, даже не родился. Какой же ты нелепый. И пугающий. Пожалуйста, уходи».

– Вы очень симпатичная.

– Спасибо. До свидания. Хорошего вам дня.

Он уставился на нее.

– Угостите сигаретой?

Билли ничего не могла с собой поделать. Он вывел ее из себя. Сначала это наглое угрожающее поведение. А теперь он еще и попрошайничает! Она затянулась сигаретой и, отвернувшись от него, выдохнула дым.

– У меня нет.

Улыбка исчезла с его лица. Но он промолчал.

– И денег тоже нет. Так что до свидания.

– Нет денег.

– Нет. И сигарет тоже.

– Тогда отдайте ту, что курите.

– Нет.

– Почему? Она же вам не нужна.

– Как у вас с английским?

– Что?

– Я спросила, вы понимаете по-английски? Я с вами попрощалась. Дважды. Или вам не понятно выражение «до свидания»?

«Глаза как у рыбы, – подумала она. – Как у мертвой рыбы. Ничего не выражают».

– Знаете, а вы стерва.

– Да, знаю.

Мужчина резко развернулся и зашагал прочь. Затем сжал руку в кулак и потряс им в воздухе. Но ни разу не обернулся. Билли чувствовала, как гнев и ожесточение охватили ее и рвались наружу, словно круги на гладкой поверхности воды от брошенного камня.

«Духовно богатый, – подумала она. – В последнее время такая духовность меня пугает».

Она затушила сигарету, подозвала официанта и заказала еще узо.

Садлие

Француз по имени Жерар Садлие разозлился на нее.

Больше года назад в Пакистане он разозлился на одного мужчину, по другой причине, связанной с гашишем и деньгами. Тогда он набил дорожную сумку льдом, который считался редким и дорогим товаром в тех местах, привязал мужчину к грязной кровати с четырьмя столбиками в дешевом отеле и стал душить его этой сумкой, пока Дюлак и Рут били его ногами по ребрам.

Здесь, конечно, не стоило реагировать так бурно.

«И все же, – подумал он, – возможно, мы еще увидимся».

Каждый имеет право на второй шанс.

Доджсон

Гераклион, Крит

Он попрощался с хозяином гостиницы Андреасом и пожал ему руку.

– Как думаете, друг мой, вы еще вернетесь? – спросил Андреас.

– Не знаю, Андреас, – ответил Доджсон. – Матала изменилась.

Красивый пожилой мужчина с грустью кивнул.

– Это верно, – сказал он. – Говорят, что земля сейчас просто спит. И упаси нас Бог, когда она пробудится.

Лейла, как ни странно, восприняла эту новость хорошо.

Они завтракали наедине. Доджсон говорил, она слушала, а потом спросила:

– Ты хочешь, чтобы я ушла?

Он стал отнекиваться. В этом все равно не было необходимости, ведь они с Дэнни и Мишель собирались уезжать из Маталы.

Лейла кивнула.

Доджсон сильно удивился. Он ожидал, что ему закатят сцену. Но внезапно нашел понимание.

– Со мной бывает тяжело, – сказала она. – Я знаю. Прости. Я очень сожалею о прошлой ночи. Знаешь, иногда… я выхожу из себя.

Он об этом знал.

Но Лейла казалась искренней и выглядела такой несчастной, что ему невольно стало ее жаль, он попытался разрядить обстановку, немного утешить ее. Они шутили, пили лимонад, пока не пришли Дэнни с Мишель, а потом подъехал автобус. Когда они садились в него, Доджсон поцеловал Лейлу в щеку, со стороны это напоминало прощание двух друзей, и у Доджсона снова появилось странное ощущение, как будто все это происходит не на самом деле, точно так же, как на пляже, когда он проснулся и не нашел ее. Возможно, что-то произошло с его восприятием действительности.

Но он понимал, что легко отделался.

Осознание пришло к нему, когда Дэнни откинулся на спинку своего кресла и сказал:

– Уф! Прощай, Матала!

И тогда все стало на свои места.

Они просто сбегали.

* * *

Они собирались вылететь единственным вечерним рейсом до Миконоса.

Пока же сидели на площади с бутылками пива «Амстел», ждали, когда приедет восьмичасовой шаттл, чтобы отвезти их в аэропорт, и наблюдали за началом променада, представлявшего собой нечто среднее между показом мод и вечером знакомств. Люди демонстрировали свои лучшие наряды, искали себе друзей, любовников или партнеров на одну ночь. Гераклион был большим, по греческим меркам, городом, и такое шумное многонациональное место особенно бодрило после тихой Маталы. Девушки во всем белом с улыбками прогуливались под руку между рядами столиков. Парни в тщательно отглаженных джинсах ходили по двое или по трое и обнимали друг друга за плечи в знак мужской солидарности. Молодые мамы катили коляски с милыми большеглазыми младенцами.

А они потягивали пиво и жевали закуски мезе.

– Знаете, – сказал Дэнни, – я всегда терпеть не мог этот город, намного больше всех остальных городов Греции, хуже, на мой взгляд, только Афины. Но сейчас, старина, он кажется мне не таким уж и плохим.

«И никаких сумасшедших женщин», – перевел про себя смысл сказанного Доджсон и кивнул.

Удивительно, но после отъезда Доджсон почти не вспоминал о Лейле. Прошлое должно остаться в прошлом, верно? Разумеется. И все же оно его тревожило. Ведь в нем просматривалась определенная закономерность. Ты постоянно косячишь, потом забываешь об этом, хоронишь свои воспоминания. Пьешь слишком много, пишешь совсем мало и опять выбираешь не ту женщину. Ты всегда выбираешь не ту женщину. Конечно, на свете много невротичек, но у тебя особый талант находить именно их. Ты уже встречал похожих на Лейлу женщин, правда, не таких яростных и экстремальных, но тоже неуравновешенных. Пассивно-агрессивного типа. Пьющих. Наркоманок. Параноиков.

И потом, еще была Марго.

Это продлилось три долгих года.

И кто говорит, что Марго, которая, между прочим, свела счеты с жизнью, не такая чокнутая, как Лейла? Ты получаешь от жизни то, что ищешь, разве нет? То, к чему ты готов. И где все это время пребывало твое психическое здоровье?

«Уехало на рыбалку, – подумал он. – Чтобы выудить себя из окровавленной ванны».

Неудачная получилась метафора.

А мимо все шли гуляющие. Гордо вышагивали девушки в белом.

Его разум проделывал то, что он хорошо умел, и на какое-то время Лейла исчезла из мыслей, возможно, надолго.

Возможно, навсегда.

Сегодня он будет на Миконосе и маленькая беззубая женщина, одетая во все черное, сдаст ему комнату. Он знал эту женщину и знал эту комнату. Женщина постоянно носила по кому-то траур. Комната была хорошей, чистой и дешевой. Он знал, где ее найти.

Они положат вещи, а потом пойдут в бар «Арлекин», или «Пьеро», или «Анна», чтобы выпить. У Доджсона были знакомые во всех этих заведениях. Там собираются хорошо одетые и красивые посетители. Даже можно сказать, шикарные. Внутри можно забыть обо всем. Такова задача этих мест.

Доджсон взял оливку с тарелки с закусками. Она оказалась мучнистой и терпкой на вкус. Как земля. Он покатал ее во рту и разгрыз зубами, пока не обглодал всю косточку, которую затем выплюнул.

Мимо прошла девушка и посмотрела на него. Стройная гречанка не старше семнадцати лет.

Греческие женщины стали намного смелее.

Доджсон повернулся к Дэнни и сказал:

– На Миконосе будет намного лучше.

Дэнни кивнул:

– Ясное дело. Медведицы там не водятся, весельчак.

– Гарантируешь?

Гречанка пошла дальше, слегка покачивая бедрами.

– Обещаю. Ничего зубастого. Честное слово, весельчак. Теперь у тебя все будет хорошо. Обещаю.

Лейла

– Прощу прощения.

У продавца были вороватые глаза. Он то смотрел на Лейлу, то отводил взгляд.

Ничего нового. Большинству мужчин тяжело глядеть на красивую женщину. Мужчины слабы. Многие из них идиоты.

Доджсон не боялся на нее глядеть. В этом заключалась одна из причин, по которой он ей понравился.

– В какое время отходит автобус в Гераклион?

Мужчина скосил на нее глаза.

«Может, их тебе выцарапать, чтобы ты так не напрягался?»

– Вы нас покидаете?

– Да, я вас покидаю.

– Как жаль. Поедете в другое место?

– Да.

Он ждал, пока она скажет что-нибудь еще. «Разумеется, я уезжаю в другое место, придурок». И она могла ему сказать.

– Я еду на Миконос.

Мужчина улыбнулся. В его улыбке тоже было нечто вороватое, как будто она только что призналась ему, что переспала с половиной острова.

– Миконос! – сказал он.

– Автобус. Просто ответьте про чертов автобус!

«Иначе я оторву тебе член и засуну его в твой долбаный уродский рот! Доджсон, я иду к тебе».

Мужчина ей ответил.