***

Тараз похож на Сыгнак. Нас встречают те же смотровые башни и величественная арка. Пламенники отбрасывают беспокойные тени на стены, лошадей и проходящих людей, а лица стражников кажутся более суровыми. Мы дошли к ночи, как раз к тому времени за нами закрыли врата. Город, не остывший после дневного зноя, готовится ко сну, а нам нужно найти ночлег.

Чем ближе мы подходили к Таразу, тем молчаливей и мрачней становилась Нурай.

– Какой постоялый двор посоветуешь? – спрашивает у неё Арлан.

– Любой, – бросает она. – Постель везде одинаково тверда.

Мы в который раз втроём переглядываемся. После долгого молчания Арлан кивает.

– Тогда поедем в тот, что возле базара. Надеюсь, он до сих пор работает.

Он выезжает чуть вперёд, наши лошади следуют за Бурылом.

– В Сыгнаке я долго не мог уснуть из-за духоты, – говорит Айдар, сидя позади меня.– Только после полуночи становилось прохладно. Может, завтра не поедем в самую рань?

– Я не против, – отвечает Арлан, а потом обращается к Нурай: – Ты говорила, что у тебя был наставник по оружию из Китая. Я бы хотел с ним познакомиться. Он ведь знает казахский?

– Он… рад не будет.

Арлан с непониманием смотрит на неё.

– Что это значит? И что с тобой происходит, воровка? – спрашивает Айдар. – Я думал, мы договорились, что между нами не будет недомолвок. По крайней мере в этом путешествии. Но последнюю неделю ты ведёшь себя так, что мы тебя не понимаем!

– Айдар, – пытаюсь осадить его я и чувствую стыд за произнесённые им слова, смотрю на реакцию Нурай, но она снова молчит.

Самые ужасные вещи происходят, когда близкие люди молчат. Грудь распирает от боли. Боли за неё. Что-то творится у неё на душе, я вижу. Но она упорно не хочет нам открываться. Нурай говорила, что не заводит друзей. Но оглядываясь на всё то, через что мы прошли, могу ли я назвать её своей подругой? Думаю, что да.

– Нурай. – Сабаз равняется с Зулматом. – Тебе нужна какая-то помощь? Ты можешь рассказать…

– Да отстаньте вы от меня! – вдруг кричит она на нас так, что лошади пугаются. – Не нужна мне ваша забота!

Нурай ударяет бока коня пятками, разворачивает его и уносится от нас прочь по улице. Людям, оказавшимся у неё на пути, чудом удаётся не попасть под тяжёлые копыта Зулмата.

– Я за ней, – решительно говорю я, и Айдар тут же спрыгивает наземь.

– Не потеряешься, змейка?

– Найду её по следу из сыплющихся на неё проклятий тех, кого она чуть не снесла.

– Мы будем в постоялом дворе по восточной улице от базара! – только и успеваю разобрать я, пока сердце в ушах колотится от страха потерять подругу.

Я нахожу Зулмата в подворотне, почти не освещаемой огнями с основной улицы. Здесь темно и никого нет, а оттого живот скручивает от первобытного страха. Спрыгиваю на землю и привязываю Сабаза рядом с чёрным конём Нурай. Он ведёт себя беспокойно, крутится у входа – переживает за хозяйку.

Похоже, она внутри этого дома. Как и в доме кузнецов, только пара маленьких окон выходят на улицу, но совершенно точно могу сказать, что в комнатах темно. Петли скрипят, когда я толкаю одну из половин двери и захожу внутрь. Глаза, уже понемногу привыкающие к отсутствию света, разбирают очертания помещения и проём, выводящий во внутренний дворик. Там, сникнув, на коленях в свете почти полной луны сидит Нурай. У меня щемит сердце. Но я решительно выхожу к ней, минуя ряд деревянных колонн, подпирающих второй этаж, и спускаюсь по невысокой лесенке. Двор меньше, чем у Инкар и Абылая, но выглядит запущено: ветки, какой-то мусор, топчан, покрытый слоями пыли и песка – тут уже долгое время никто не живёт. Я не пытаюсь вести себя бесшумно, Нурай точно знает о моём приближении, потому что стоит лишь мне подойти поближе, она говорит:

– Здесь он тренировал меня.

– Твой наставник?

– Дуншэн-ата.

Я опускаюсь на колени рядом с ней, но она не дрогнет, а взгляд её устремлён куда-то внутрь воспоминаний прошедших дней в этом месте.

– Четыре года прошло, Инжу. А больно всё так же, – чуть хриплым голосом говорит она. – Он нашёл меня. Мне было пять или около того. Я даже точно не знаю, сколько мне лет, понимаешь? Я ничего не помню.

Она украдкой утирает нос. А я продолжаю вслушиваться в её почти шёпот, который боится покинуть стены этого дома.

– Я ничего не помню, – повторяет она. – Кроме страха, пустоты и полного одиночества. Не знаю, сколько дней я шаталась по улицам. Я хотела пить. Я хотела есть. Наверное, люди принимали меня за попрошайку. А может, так оно и было. Я ничего не помню.

Её плечи едва заметно вздрагивают. Впервые вижу её такой. Мне хочется её обнять, но она этого не любит. Однако я совершенно точно никуда не уйду.