Это, может быть, легкий и шаловливый дух над вами потешается.
Т2[877] обнаруживает черты интеллектуального устройства: он обладает памятью, в которой он может концентрировать свои предшествующие значения, и одновременно он проявляет способность, включаясь в коммуникативную цепь, создавать новые нетривиальные сообщения. Если принять определение разумной души, которое дал Гераклит Эфесский: «Психее присущ самовозрастающий Логос», то Т2 может рассматриваться как один из объектов, обладающих этим свойством.
Настало-таки время рассказать, во что я верую как комментатор и истолкователь. Поскольку я не теоретик, как мой друг, не любящий комментарии, то сделаю я это на примере воодушевленно-медленного прочтения любимого текста любимого автора. Читайте эту главу, раз уж дошли до нее, как научно-мистический манифест моего шаловливого духа.
Святочный рассказ Н. С. Лескова «Дух госпожи Жанлис. Спиритический случай» (1881) повествует о «странном происшествии» из жизни самого автора, ведется от первого лица, «разыгрывает» спор на злободневную тему и состоит из 16 коротких главок (некоторые из них — в четверть страницы), динамически сменяющих друг друга и постоянно обманывающих ожидание читателя[878]. Этот рассказ справедливо считается классикой литературного анекдота — жанра, лежащего, по Б. Эйхенбауму, в основе художественной системы Лескова[879]. Пересказывать анекдот — занятие неблагодарное, но мы вынуждены так поступить в интересах предстоящей дискуссии о том, над чем смеется и что утверждает Лесков в своей «спиритической» шутке.
Зимой 186* года повествователь (далее — Лесков) знакомится с приехавшей из-за границы русской княгиней — дамой светской, образованной и высоконравственной. Княгиня увлекается модным в то время спиритизмом. У нее есть свой домашний оракул — французская салонная писательница конца XVIII — начала XIX века Стефани Фелисите Жанлис (Stéphanie-Félicité Ducrest de Saint-Aubin, comtesse de Genlis, 1746–1830), автор многочисленных сентиментально-дидактических произведений, в том числе сборника изречений «Дух госпожи Жанлис», адресованного молодым девицам, вступающим в свет[880]. Терракотовый слепок миниатюрной ручки писательницы (которую некогда целовал в своем Фернее сам Вольтер) княгиня хранит, как святыню. Она часто обращается за советом к Жанлис с помощью «голубых» томиков ее собрания сочинений. По убеждению княгини, «дух Фелиситы» (или ее «тонкий флюид») живет в этих «волюмах» и с готовностью отвечает на все вопросы.
Склонный, по собственному признанию, к мистицизму, Лесков вспоминает в этой связи пневматологическую теорию Аллана Кардека о «шаловливых духах» и признается, что горит желанием узнать, «как удостоит себя показать при мне дух остроумной маркизы Сюльери, графини Брюсляр»[881]. «Дух» давно забытой писательницы оказывается главным героем рассказа, а его «испытание» — двигателем сюжета. Как замечает повествователь, читателю предстоит задача решить, в какой мере подобные «духи» «действуют успешно и остаются верны своему литературному прошлому» (с. 84). Вопрос о духе Жанлис, таким образом, тесно связывается в рассказе с вопросом о духе самой литературы.
Княгиня-спиритка просит Лескова ознакомить свою невинную, как ангел, дочь с современной русской словесностью — «разумеется, исключительно хорошею, то есть настоящею, а не зараженною „злобою дня“»[882]. Более всего княгиня опасается «нецеломудренных намеков» и «разжигающих предметов», которыми испорчена, по ее мнению, почти вся нынешняя словесность. Даже Гончаров не удовлетворяет ее ультравикторианскому вкусу, ибо у него в «Обломове» несколько раз упоминаются… соблазнительные женские «локти»[883]. Лесков пытается возразить княгине[884], но последнюю убедить может только мнение ее оракула. Наобум открытая книга «вещает»: «Чтение — занятие слишком серьезное и слишком важное по своим последствиям, чтобы при выборе его не руководить вкусами молодых людей. Есть чтение, которое нравится юности, но оно делает их беспечными и предрасполагает к ветрености, после чего трудно исправить характер. Все это я испытала на опыте» (с. 87). Княгиня торжествует. Первая часть «испытания» духа и литературы заканчивается.
Но «дух», по словам рассказчика, продолжал жить и действовать и в конце концов «отколол такую школярскую шутку, что последствия этого были исполнены глубокой трагикомедии» (там же). В новогоднюю ночь в маленьком салоне княгини заходит разговор о литературе и литераторах. Один из гостей, дипломат, заявляет, что всякая литература — «змея», и даже благочестивая Жанлис не исключение. Чтобы опровергнуть это мнение, княгиня просит свою ангелоподобную дочь прочитать вслух из «Духа Жанлис»: пускай Фелисита сама выскажется по этому поводу. Невинная девушка, открыв книгу наобум, зачитывает историю про то, как слепая госпожа Дюдеффан, имевшая обыкновение при знакомстве ощупывать лица гостей своего салона, приняла толстую физиономию молодого историка Гиббона за другую мягкую часть его тела: «M-me Dudeffand приблизила к нему свои руки и повела пальцами по этому шаровидному лицу. Она старательно искала, на чём бы остановиться, но это было невозможно. Тогда лицо слепой дамы сначала выразило изумление, потом гнев, и, наконец, она, быстро отдернув с гадливостью свои руки, вскричала: „Какая гадкая шутка!“» (с. 89–90)[885].
Результат «гадкой шутки» (которая может служить блестящим приметом техники остранения) — слезы невинной девушки, ужас матери, скрытый смех гостей и злорадство дипломата, врага литературы. Впоследствии Лесков узнает, что княгиня уничтожила сочинения Жанлис, разбила вдребезги ее терракотовую ручку, «от которой, впрочем, кажется, уцелел на память один пальчик, или, лучше сказать, шиш» (с. 91), и уехала из России… Получается, что «дух» изгнал того, кто его вызвал.
В 1886 году Лесков включил «Дух госпожи Жанлис» в собрание своих святочных рассказов. Этот жанр, по признанию писателя, должен отвечать нескольким требованиям: формальная приуроченность к событиям святочного вечера, некоторая фантастичность, «какая-нибудь мораль, хоть вроде опровержения вредного предрассудка», акцент на истинности описываемого происшествия, а также комический финал, соответствующий праздничному настроению (т. 7, с. 433). Легко убедиться, что «Дух госпожи Жанлис» полностью отвечает духу и букве святочного жанра[886]. Но в чем мораль этой истории? Какой предрассудок осмеивается?
Рассказчик в финале приходит к трем выводам (весьма напоминающим прописные истины): книги, о которых мы решаемся говорить, нужно сперва прочесть, девиц нельзя так долго держать в детском неведении, а на духов, как и на людей, нельзя слепо полагаться. Иначе толкует спиритический случай дипломат: «дух» лишь подтверждает его мнение о литераторах, что «лучшая из змей есть все-таки змея» и чем змея лучше, тем опаснее, ибо «держит свой яд в хвосте» (с. 92). Афористический эпиграф к рассказу, выбранный из книги бенедектинца Августина Калмета «О явлениях духов», утверждает, что от раз вызванного духа, трудно избавиться[887]. Хью МакЛейн заключает, что «литература» в лице духа Жанлис преподает княгине-резонерке жестокий урок. Рассказ — едкая насмешка над «Victorian prudery» и «spiritualist credulity»[888]. Инес де Морог видит в рассказе педагогическую сатиру, предупреждающую об опасностях пуристического воспитания[889]. В. Поздеев — сатиру на мистицизм[890]. Из истории о духе госпожи Жанлис можно вывести и характерный для святочного жанра религиозный урок: «необходимость крепкой веры в Бога»[891], а не в духов, за которыми прячутся лукавые черти[892]. Впрочем, множественность «истин», извлекаемых из этого рассказа, лишь подчеркивает его пародийный характер: «Дух госпожи Жанлис» ускользает от однозначного объяснения.
Напомним, что подзаголовок этого рассказа — «Спиритический случай». Рассказ сознательно вписывается автором в современную ему дискуссию о спиритизме[893] и, по мнению Хью МакЛейна, является «unadulterated satire of the spiritualist fad»[894]. Объектом лесковской сатиры оказывается так называемый философский спиритизм, то есть учение, основанное на существовании, проявлении и наставлении духов, получившее распространение в России в 1860–1870-е годы. Создателем этого учения, якобы продиктованного духами блаженного Августина, Платона, св. Людовика, Фенелона и других мудрецов и учителей человечества, был французский мистик Леон Денизер Ипполит Ривайль (оккультное имя — Аллан Кардек)[895].
По словам современника, в России 1860-х годов «целые сообщества» кардекистов занимались «систематическим изучением тайн замогильного царства, беседами с давно умершими людьми и тому подобным вздором»[896]. Послания русским спиритам диктовали как духи, «сотрудничавшие» с Кардеком, так и отечественные — святителя Николая, Серафима Саровского, великомученицы Екатерины и др.[897] Вызывались также духи исторических фигур (Петр Великий, Николай I, царевич Дмитрий, Иоанн Грозный) и известных писателей (Пушкин, Жуковский, Белинский, Гоголь).
Послания от великих мира сего обычно были возвышенны и высоконравственны. Они содержали различные советы и руководства, рассуждения о загробной жизни и критику жизни земной[898].
В 1860-е годы кардековский спиритизм стал предметом острой общественной дискуссии. Лесков принял в последней самое деятельное участие[899]. Догматическая и практическая стороны этого «болтливого сказочного учения», безусловно, отвращали писателя: «<C>тоит ли, наконец, умирать, <…> для того, чтобы первый досужий медиум, снова стянул вас „из обителей Отца“, как стягивает шаловливый мальчишка старый лапоть с полатей, и начал бы вертеть вас перед всеми…»[900] Но в спиритуализме Кардека он находил созвучные его собственным мистическим интересам и догадкам моменты: пристальное внимание к «истории» человеческого духа, томящегося в материальной темнице, представление о смерти как желанном переходе в новое состояние, возможность духовных явлений в нашем мире, идея о временном характере наказаний и невечности ада (здесь первоисточник для Лескова, конечно, Ориген[901]). Надо полагать, что привлекателен для писателя был и «психологический потенциал» учения Кардека: изображение внутренней работы души на пути к совершенству, отношение к земной жизни как к временному испытанию, одной из станций на пути в миры иные. Наконец, спиритические сочинения о чудесах природы и сообщениях с иными мирами могли привлекать Лескова-рассказчика как образец современной «научной мистики»[902]. Интерес к спиритизму отразился в целом ряде произведений писателя: роман «На ножах», рассказы «Смех и горе», «Явление духа», «На краю света», «Белый Орел», очерк «Монашеские острова на Ладожском озере» и др.[903]
В истории о духе Жанлис спиритические верования являются не только объектом пародии, но и своеобразным принципом построения текста. Ирония повествования заключается в том, что рассказанный случай вполне мог быть прочитан современниками и как «подтверждение» спиритической теории о «шаловливых духах», которых упоминает в начале своей истории рассказчик. Согласно учению Аллана Кардека (автора, которого Лесков знал досконально[904]), духи распределяются по разным классам, в зависимости от достигнутого ими нравственного совершенства. Среди духов низшего разряда Кардек выделял категорию легкомысленных или шаловливых духов, которые «непоследовательны и насмешливы». Духи эти «любят делать небольшие затруднения», «производить сплетни, хитро вводить в заблуждение мистификациями и проказами». Они «схватывают самую малейшую странность» и смешное «выражают в чертах гадких и сатирических». Это прирожденные фигляры и мистификаторы, которые «ежели берут на себя чужие имена, то большею частию из шалости, чем из злости»[905]. Доверять этим esprits mystificateurs нельзя, но и бояться их не стоит, ибо они находятся под началом духов высших, «которые часто их употребляют, как мы слуг и работников»[906]. Истинный спиритуалист, по Кардеку, должен научиться различать голоса фигляров и серьезных духов[907]. В свою очередь, религиозные противники спиритизма (от богословов до мистически настроенных публицистов) видели в играх шаловливых духов дьявольское наваждение[908], а скептики-материалисты — жульнические трюки медиумов.
Истории о проделках духов-проказников, постоянно засорявших «пневматический эфир», занимали важное место в спиритическом фольклоре. Чаще всего эти духи называли себя именами известных писателей. Так, например, «апостол русского спиритизма» А. Н. Аксаков рассказывал о надоедливом стихоплете-проказнике — духе Спиридоне, прикидывавшемся Пушкиным[909]. У другого известного русского спирита, Н. П. Вагнера, встречаем историю о проделках «духа Баркова», надиктовавшего «посредством блюдца» невинной семнадатилетней девице и ее благородной матери такие «непотребные скверности», что видавший виды брат матери, когда ему сообщили эти послания, хохотал до слез[910]. Впоследствии Набоков изобразил шаловливого духа, вещавшего от имени Ивана Тургенева, в «Соглядатае» (1930).
Следует заметить, что «шаловливые духи» Аллана Кардека упоминаются и действуют в нескольких произведениях Лескова 1870-х годов. В «стернианской» повести «Смех и горе» (1871) они «смущают» прокурора своим либеральным отношением к наказаниям. В антинигилистическом романе «На ножах» (1870–1871), насквозь проникнутом спиритическими идеями, эти духи издеваются над «безнатурным» самозванцем Иосафом Висленевым, игравшим роль медиума-пророка[911]. Смеются они и над главной злодейкой романа — Глафирой Бодростиной. Их роль в литературной мифологии Лескова — пародийно-разоблачительная[912].
Итак, упоминание о проделках шаловливых духов в начале рассказа «Дух Жанлис» придает повествованию новое измерение: естественное объяснение «спиритического случая» (смешное совпадение) не может полностью исключить сверхъестественное (действие шаловливого духа или проделка черта). Такая двойственность восприятия необыкновенного явления, по Цветану Тодорову, отличает фантастический жанр, — представленный в случае лесковского рассказа в комическом модусе[913]. В чем же «соль» этой спиритуальной шутки?
Верим мы или нет в мистическое истолкование этого «странного приключения», «дух» в рассказе действует как разумная и независимая сила, выступающая «на стороне» литераторов и вызывающая эстетическое восхищение у самого рассказчика. Можно сказать, что Лесков переводит спиритуалистическую онтологию в литературный план. В широком смысле объектом его пародии является не спиритизм как общественное суеверие или ересь и не викторианский подход к литературе как объекту строгой педагогической цензуры[914], но такое тенденциозное отношение к автору (его произведению), при котором последний понимается как мертвый дух, вызываемый читателем для подтверждения своих собственных воззрений[915]. Такое отношение, доведенное до абсурда в спиритической практике коммуникации с духами великих, было в высшей степени характерно как для рядовых читателей, так и для тенденциозной критики 1860–1870-х годов. Литература же, по Лескову, — даже самая что ни на есть архаическая вроде сочинений Жанлис, — жива, персональна (неповторимый «голос» автора)[916] и самовольна. Эту озорливую непредсказуемость литературы, кстати сказать, прекрасно чувствует главный оппонент рассказчика, дипломат. Только он, подобно противникам спиритизма, видит в веселом духе предателя-черта с «ядом в хвосте».
Мы полагаем, что анекдот о духе Жанлис может быть понят как своеобразный манифест литературного спиритуализма Лескова: это притча (или шуточная мистерия) о том, как «живет и действует» дух самой литературы — бессмертный, свободный, шаловливый и сокрушительный[917]. Чего бы от него ни ждали и каких бы требований на него ни налагали, он дышит, где хочет, и никто не знает, откуда он приходит, куда стремится и какую шутку способен «отколоть». Литературное произведение, иначе говоря, не пассивный объект чтения и почитания, не застывший кладезь мудрости, не «раб лампы», выполняющий приказания хозяина и не «равноправный собеседник» читателя[918], но — почти мистическим образом — субъект, способный распоряжаться самонадеянным читателем так, как ему вздумается. Такое «анимистическое» или «стихийное» понимание литературного текста сближает еретическую поэтологию Лескова с романтическим спиритуализмом (от Новалиса и Шлегеля до Пушкина) и противостоит демонической концепции литературы, характерной для Гоголя и, в значительной степени, Достоевского («дияволов водевиль»)[919].
Отсюда (скажу вам как тоже своего рода игривый призрак) чтение, по Лескову (и чтение рассказа самого Лескова), — занятие веселое, здоровое и абсолютно непредсказуемое по своим последствиям. Недаром такой ценитель свободного духа литературы, как Ю. Н. Тынянов, восхищался этой маленькой, динамичной и умной шуткой[920].