Толстый буржуй с бакенбардами продавал шубу прямо с себя. Из-под шубы видны подтяжки, надетые поверх визитки. Рядом с буржуем стояла дородная торговка с лотком яблок.

— И не жалко вам продавать такую хорошую шубу?

— А чего жалеть? Летом шуба не нужна, а будет ли следующая зима — неизвестно.

Дерни за веревочку, дитя мое, дверь и откроется!

Ни фига (зачин)

Советские воспоминания лезут из меня, как тараканы. В педагогическом университете я больше всего не любил педагогику как предмет. Ее у нас читали так скучно, что мухи дохли на висевшем в аудитории портрете Ленина. Мы с другом В. прогуляли почти все занятия, но добрая скучная преподавательница дала нам шанс получить зачет, если мы напишем для ее класса сценарий детского праздника. Этот вариант нам очень понравился. Мы сели за длинный стол в университетской библиотеке и коллективно сочинили спектакль в стихах, представлявший собой баттл между «чистой» и «нечистой» силами, которые играть предстояло ученикам шестого класса школы, где мы проходили (прогуляли) практику. Текст этого праздника, увы, не сохранился, но кое-что я помню и хочу поведать свету.

Команда «нечистой силы» выдвинула для творческого состязания с «чистыми» Бабу Ягу (дело происходило в конце советской эпохи и воспоминания об Олимпиаде, пробойкотированной вредным Западом, еще были свежи, хотя уже казались забавными):

Спляшет танец понемножку.

«Чистая сила» отвечала на этот вызов агрессивной насмешкой с эффектной рифмой:

Ваша бабушка Яга

Не умеет ни фига!

В противовес вражеской Яге (там еще было: «Баба Яга / Костяная нога / Ходит по нашей планете / У бабы Яги / Есть злые враги — / Это советские дети!») «чистые» призвали хороших советских фольклорных героев — но, увы, поэтически неудовлетворительными со всех сторон стихами. Например:

Не боится передряг,

Прямо к нам из сказки

Едет наш Иван-дурак —

Здравствуй, милый Ваня!

Все шло быстро и весело до тех пор, пока мы не добрались до Василисы Премудрой, не ложившейся ни в какую подходящую по смыслу рифму. Я начал:

Едет в гости Василиса

Вся такая мудрая.

У нее такие…

«Все покрыты пудрою!» — закончил мой друг. И тут мы начали глупо и громко смеяться, за что были немедленно изгнаны из библиотеки оказавшимся там грозным проректором (впоследствии снятым за взяточничество). Сценарий преподавательница приняла в рабочем виде, но школьникам не дала. Начиналось утро новой жизни — перестроечной, веселой и цинично-постмодернистской.

Эту историю я решил привести в качестве эмоционального зачина к предлагаемому ниже сюжету, рассказывающему об агитационных поруганиях демонизированных («нечистых») врагов в культуре 1920-х годов и преломлении этой темы в веселом модернистском романе Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев». В центре моего внимания будут всего три слова из романа, которые я считаю семантическим ключом от квартиры, где лежат не деньги, а скрытые смыслы и печальные и кровавые исторические воспоминания. Дернем за веревочку, господа присяжные заседатели!

Крик с тротуара

В 13-й главе «Двенадцати стульев» Ильфа и Петрова «Дышите глубже: вы взволнованы» весело описывается первомайская демонстрация в Старгороде (та, к которой приурочено открытие первого в городе трамвая):

Стучали пионерские барабаны. Допризывники выгибали груди и старались идти в ногу. Было тесно, шумно и жарко. Ежеминутно образовывались заторы и ежеминутно же рассасывались. Чтобы скоротать время в заторе, качали старичков и активистов. Старички причитали бабьими голосами. Активисты летали молча, с серьезными лицами. <…>

Понесли чучело английского министра Чемберлена, которого рабочий с анатомической мускулатурой бил картонным молотом по цилиндру. Проехали на автомобиле три комсомольца во фраках и белых перчатках. Они сконфуженно поглядывали на толпу.

— Васька! — кричали с тротуара. — Буржуй! Отдай подтяжки.

Девушки пели. В толпе служащих собеса шел Альхен с большим красным бантом на груди и задумчиво гнусил:

Но от тайги до британских морей

Красная Армия всех сильней!.. (ДС, с. 147)

В своем превосходном комментарии Щеглов указывает на то, что «площадная карнавальная образность в виде масок, карикатур, гигантских материализованных тропов и аллегорий была непременной частью политических манифестаций и праздничного убранства городов» 1920-х годов (с. 169). В качестве примера исследователь приводит путевые заметки французской журналистки, в которых описываются ряженые в Москве в Международный юношеский день 1926 года: рабочие в кепках, крестьяне в тулупах, солдаты и один матрос, два-три марионеточных «буржуя» «в заломленных цилиндрах, расхристанных черных костюмах и затертых манишках», за ними — монах, царь и поп, и наконец мохнатый и рогатый дьявол, простирающий над поверженными трупами врагов «свои нетопыриные крылья» (с. 170). Щеглов также упоминает, со ссылкой на М. Булгакова, весьма близкую к изображенной в «Двенадцати стульях» пантомиму, производимую над другим английским министром.

Добавим, что поругание «масленичного» чучела здоровенным детиной было ритуальной частью пропагандистской кампании «Наш ответ Чемберлену» — английскому премьеру, объявившему в 1927 году ультиматум СССР за вмешательство в китайские дела (чучела Чемберлена тогда сжигались, расстреливались и всячески унижались). Наконец, автомобильная троица комсомольцев[567] во фраках с белыми перчатками была традиционной для такого рода шествий коллективной маской буржуев, начиная со «своих» министров-капиталистов июня 1917 года и заканчивая потертыми и расхристанными «фашистами и лордами» более позднего времени: «Буржуи обязательно во фраках, причем в самых невозможных по виду — грязных, изорванных, рубашки и воротнички отсутствуют, все прочее подобрано „по случаю“. Цилиндры соответствуют фракам»[568]. Исполнение роли буржуя в театрализованных шествиях 1920-х годов имело постоянный характер: буржуа раскланивались, снимая цилиндр[569]. «Буржуй, — указывалось в списке действующих лиц одной из самодеятельных агитационных пьес, — жирный, во фраке, цилиндре и белых перчатках. В правом глазу монокль. В руках толстая метла»[570] (в историко-литературном контексте три комсомольца на демонстрации — родня трех толстяков из одноименной сказки Юрия Олеши). Позднее Демьян Бедный распространил этот образ на польских палачей в стихотворном фельетончике «Легко ошибиться» с эпиграфом «В Польше недавно издан закон о гражданских палачах. Согласно этому закону, палач исполняет свою работу во фраке, в цилиндре, на лице у него шелковая маска, а руки его в белых перчатках. Из газет». У него вышло такое:

«Cкидай, буржуй, шубу!»

«В разговорах комсомольцев, — проницательно замечает Щеглов, — отзвуки „Двенадцати“ Блока: Ну, Ванька, сукин сын, буржуй, / Мою, попробуй, поцелуй» (с. 172). Шутку о Васькиных подтяжках исследователь никак не комментирует (ничего не пишут о ней и М. П. Одесский и Д. М. Фельдман в примечаниях к роману). А она, как мы постараемся показать, того стоит. Голос с тротуара является типичной вульгарной шуткой-дразнилкой: стесняющийся своей роли Васька (видимо, в расхристанном буржуйском костюме со свисающими штанами[572]) выглядел особенно потешно для знавших его зрителей. При этом само слово «буржуй» здесь совершенно лишено грозного смысла прежней эпохи (вспомним, что в блоковской поэме «Двенадцать» обращение красноармейцев к «своему» Ваньке звучит явно угрожающе). Но историческая соль шутки о подтяжках заключается в том, что она пародирует один из самых известных революционных лозунгов, ставший прототипом будущей жестокой политики.

Накануне октябрьского переворота Лев Троцкий выступил со знаменитой зажигательной (поджигательской) речью, доведшей до экстаза толпу слушателей:

Советская власть отдаст все, что есть в стране, бедноте и окопникам. У тебя, буржуй, две шубы — отдай одну солдату, которому холодно в окопах. У тебя есть теплые сапоги? Посиди дома. Твои сапоги нужны рабочему…

«Казалось, — вспоминал свидетель, — толпа запоет сейчас, безо всякого сговора и указания, какой-нибудь религиозный гимн»[573]. Вместо гимна воодушевленные слушатели пошли брать власть у Временного правительства.

Следует заметить, что шуба в большевистской, а затем советской политической иконографии — один из атрибутов стереотипного буржуя. Он в нее кутается, ее с него срывают из чувства революционной справедливости, за нее его убивают, ею делятся со своими. В «Двенадцати» Блока изображены барыня в каракуле, а на иллюстрации Анненкова к поэме — буржуй, кутающий нос в меховой воротник. «Прохожих, — вспоминал о петроградской зиме И. Сытин, — раздевали почти донага. Снимали шубы, пиджаки, даже штаны». Ср. также: «Скидай, буржуй, шубу! Попил нашей кровушки — и будя!»[574]

Эффектный революционный призыв Троцкого к социальной совести богатых (вроде «поделись тулупчиком, как Гринев с Пугачевым») предвосхитил будущую реквизиционную политику большевиков, начавшуюся с бессудных расправ и грабежей («грабь награбленное») и вскоре институционализированную декретами о конфискации частной и личной собственности от периода диктатуры пролетариата (национализация, продразверстка и т. д.) до коллективизации конца 1920-х годов. Этот призыв стал источником множества лозунгов и плакатов на тему «буржуй, отдай [нужное Республике]» в 1918–1922 годы. Как говорилось в одном из лапидарных плакатных лозунгов, красная армия «должна быть одета, буржуазия должна отдать свои излишки».

Кровавые плакаты

Приведем несколько примеров подобных лозунгов, хорошо известных авторам «Двенадцати стульев». Сразу скажем, что за непритязательной балагурской шуткой в праздничной сцене стоит история яркая и кровавая (так и хочется сказать себе и читателю: «О! бурь заснувших не буди — / Под ними хаос шевелится!»).

В мемуарах С. М. Устинова «Записки начальника контрразведки (1915–1920)» (Берлин, 1923) описывается, с точки зрения белого офицера, агитационная первомайская кампания большевиков в занятой ими в апреле 1919 года Одессе:

Вся Одесса разукрасилась такими знаменами и отвратительными плакатами, которые одним только своим безобразием могли оттолкнуть от большевизма. Вот под тяжелым прессом лежит толстый буржуй, из которого рабочий выдавливает золото, и надпись: «проклятый буржуй, отдай золото, которое ты награбил у народа». Другой плакат изображает так же буржуя, подметающего улицу и рабочего, который стоит рядом и злорадно смеется. Но всего безобразнее был плакат, на котором верзила кузнец тяжелым молотом разбивает многоголовую гидру капитализма: разможженные головы, выбитые мозги и кругом все кровь, кровь[575].

Эту антибуржуйскую демонстрацию описывает в «Окаянных днях» Иван Бунин (впервые опубликованных в конце 1925–1926 году[576]):

18 апреля [ст. cт.] <…> Два раза выходил смотреть на их первомайское празднество. Заставил себя, ибо от подобных зрелищ мне буквально всю душу перевертывает.

<…> Когда выходил в полдень: накрапывает, возле Соборной площади порядочно народу, но стоят бессмысленно, смотрят на всю эту балаганщину необыкновенно тупо. Были, конечно, процессии с красными и черными знаменами, были какие-то размалеванные «колесницы» в бумажных цветах, лентах и флагах, среди которых стояли и пели, утешали «пролетариат» актеры и актрисы в оперно-народных костюмах, были «живые картины», изображавшие «мощь и красоту рабочего мира», «братски» обнявшихся коммунистов, «грозных» рабочих в кожаных передниках и «мирных пейзан», — словом, все, что полагается, что инсценировано по приказу из Москвы, от этой гадины Луначарского. Где у некоторых большевиков кончается самое подлое издевательство над чернью, самая гнусная купля ее душ и утроб, и где начинается известная доля искренности, нервической восторженности? <…>

Перед вечером был на Екатерининской площади. Мрачно, мокро, памятник Екатерины с головы до ног закутан, забинтован грязными, мокрыми тряпками, увит веревками и залеплен красными деревянными звездами. А против памятника чрезвычайка, в мокром асфальте жидкой кровью текут отражения от красных флагов, обвисших от дождя и особенно паскудных[577].

Более детальное описание этой помпезной и жуткой демонстрации приводит в своем «параллельном» дневнике жена писателя Вера Муромцева-Бунина:

Рабочий праздник. <…> После завтрака иду бродить по городу одна. <…> Все дома с красными флагами, на балконах ковры — по приказу новых властителей, — вероятно, для того, чтобы узнать, у кого есть ковры и затем их реквизировать. <…>

На Соборной площади плакат: стоит толстый буржуй и за шиворот держит рабочего, подписано 1918 год, рядом стоит рабочий, а буржуй подметает улицу, подписано — 1919 год.

На углу Дерибасовской и Екатерининской плакаты на ту же тему: разница между 1918 и 1919 годами. В 1918 стоят буржуй и немец, а под ними лежит рабочий, в 1919 г. стоят рабочий и солдат на буржуе, у которого изо рта торчит огненный язык. […] На бывшей кофейне Робина, которая с первых же дней новых завоевателей была превращена в красноармейскую казарму и на балконах которой постоянно сушатся подштанники, рубахи, висит огромный плакат: рабочий, солдат и матрос выдавливают прессом из огромного живота буржуя деньги, которые сыпятся у него изо рта. Народ останавливается, молча посмотрит и двигается дальше. Дальше двигаюсь и я, до самой Екатерины, которая завернута в серый халат. А сзади памятника, над Чрезвычайкой, огромный плакат в кубическом духе: кто-то стоит с неестественно длинной ногой на ступенях, увенчанных троном, а подпись такая:

«Кровью народной залитые троны

Мы кровью наших врагов обагрим».

Авторы плакатов, в большинстве случаев, очень молодые художники. Есть среди них дети богатых буржуев, плохо разбирающиеся в политике и почти не понимающие, что они делают. <…> По дороге домой мы шепотом обсуждаем, почему все-таки веселья не было. Приходим к заключению, что кровавые плакаты даже на сочувствующих действуют угнетающе, удручающе[578].

Речь в этой записи идет об агитационных плакатах авангардистского «Общества молодых художников» (ОМХ), подготовленных к празднику 1 мая 1919 года и превративших, по словам украинской исследовательницы, улицы города в театральную сцену[579]. Председателем первомайской комиссии был тов. Анулов (Ф. Х. Френкель). Руководителем оформления города — авангардист Амшей Нюренберг. В оформлении улиц к празднику участвовали Александра Экстер, Александр Фазини (псевдоним старшего брата Ильи Ильфа. — В. Щ.) и Борис Косарев, которые вместе с членами Бюро украинской печати (БУП) В. Катаевым, И. Бабелем, Ю. Олешей, М. Кольцовым, Э. Багрицким «и всей остальной славной одесской плеядой, не считаясь со временем и самыми разными трудностями, творили с удивительным энтузиазмом и вдохновением»[580]. Газета «Голос красноармейца» рассказывала о готовящемся торжестве в статье «Завтра — праздник трудящихся: на Преображенской»:

Группа художников установила здесь несколько футуристических плакатов. Публика, мало знакомая с направлением художников кубистов, с большим удивлением и явным непониманием рассматривает плакаты и, пожимая плечами, продолжает свой путь[581].

Приведем подробное описание упоминающихся Устиновым и Буниной атибуржуйских плакатов из посвященной первомайским торжествам статьи Григ. Д-на «Канун великого праздника. (Праздник пролетариата)»:

<…> Всюду устраиваются эстрады, трибуны, развешиваются плакаты, картины, разрисованные на фанерах, символические фигуры в стиле футуризма. Красные звезды, знамена и драпировки создают невиданное до сих пор зрелище «красного праздника». <…> На Екатерининской площади: памятник Екатерины закрыт брезентом, перевязанным канатом. Эстрада, трибуна и 3 огромнейших плаката-картины: 1) красноармеец и рабочий, кующий счастье всего мира. На нем надпись: «Символ победного труда — красноармейская звезда»; 2) рабочий тяжелым ударом секиры рассекает голову страшной гидры; надпись: смерть мировому империализму; 3) матрос, держащий красное знамя с надписью: «Да здравствует красный интернационал». У памятника «Дюка» красуются грандиозные художественные плакаты с надписями: «Смерть врагам коммунистической революции», «И не будет в бою им пощады, им, не знавшим пощады для нас» (стихи Демьяна Бедного. — В. Щ.) и проч. <…>

Оригинальная картина выставлена на Соборной площади: буржуй прежде — давит изможденного рабочего, и теперь — подметает мостовую под охраной вооруженного крестьянина.

Такой же оригинальный плакат красуется на Дерибасовской ул. угол Екатерининской: «1-ое мая 1918 г. — Буржуй и белогвардеец топчет пострадавшего рабочего. — 1-ое мая 1919 г. — Красноармеец и рабочий наступают на горло буржуа». <…>

На кафе «Робина» [на углу Ланжероновской и Екатерининской] красуется грандиозная картина: Рабочий и крестьянин тяжелым прессом прессуют буржуя, изо рта которого сыпятся выжатые империалы. Оригинально продуманные и характерные картины ярко рисуют положение момента и торжество сегодняшнего дня[582].

Согласно приказу коменданта Одессы от 28 апреля 1919 года под № 30, все милиционеры города должны были «строго следить, чтобы плакаты… расклеиваемые Экспедиционным Отд. при Полит. Управлении Штаба Од. Окр. Военкому, не срывались и не заклеивались»[583].

^{Демонстрация возле кинотеатра «Бомонд» на ул. 1-го мая в Одессе. Первое мая 1919 года}

Некоторые описанные Буниной плакаты легко идентифицируются по опубликованному в 1929 году «Реестру агитационно-политических плакатов» с 6 апреля по 23 августа 1919 года[584]. Первый — диптих «Прежде и теперь» с двумя картинками, разделенными вертикальною линией: слева толстый буржуй с мешком денег в правой руке, левою держит за шиворот ободранного рабочего; справа — тот же буржуй «подметает метлою улицу под присмотром красноармейца»; плакат сопровождался стихами: «Было время и буржуи деньги наживали / И с рабочего три шкуры / Сразу поснимали. / А теперь совсем другое: / Горько плачут „умницы“ / И с метлой буржуй, ругаясь, / Подметает улицы» (автор плаката: Н. В.). Затем описываются картинки из цикла плакатов «Про рабочее житье-бытье да про буржуйское вранье»: «Буржуй сидит сверху на работнике… Работник над лежащим буржуем» (сопроводительный текст: «Жил да был человек рабочий Работал что есть мочи» и т. д.). Заметим, что привлекший внимание Буниной брутальный плакат на углу Дерибасовской, изображавший буржуя, на горло которого наступили красноармеец и рабочий (вариация на известный мотив «Левого марша» Маяковского: «Крепи у мира на горле пролетариата пальцы»), был выполнен известным кубофутуристом Борисом Косаревым. По красноречивым воспоминаниям художника, руку к этому лютому плакату приложил Исаак Бабель:

Бабель дал мне тему: рабочий приставил к пузу буржуя штык, а другой рукой давит его за горло. Я все сделал, а изо рта буржуя нарисовал выползающих змей. «Знаете что, сказал Бабель, увидев рисунок, — эти змеи, по-моему, похожи на кишки. Давайте их сотрем». — «Но если их стереть, то будет смазана артикуляция и потом её хорошо не сделать». — «Послушайте, Косарев, ведь его же душат. Представьте, что Вас бы душили, — какая бы у Вас была артикуляция?» Я тут же все переделал, а Бабель вызвал метранпажа: «В печать». — «Не пойдет». — «Почему?» — «Потому что — карандаш». (А рисунок был сделан карандашом.) «Послушайте, Вы можете достать этому молодому человеку краску? Не можете? Так забирайте рисунок и идите печатайте». Так я получил работу[585].

Как мы видели, подобные произведения молодых одесских художников вызывали глубокое возмущение Буниной.

«Буржуй, отдай свои матрацы!»

Красочные кровавые плакаты теснейшим образом связывались Буниной с жестокостью захвативших город большевиков (сохранилось множество историй о зверствах красноармейев и примкнувших к ним одесских гангстеров, вроде прототипа Бени Крика Мишки Япончика — однофамильца моего учителя и друга И. Ю. Виницкого). 2 мая 1919 года она пишет:

В газетах — списки расстрелянных. Тон газет неимоверно груб. Приказы, касающиеся буржуев, в самых оскорбительных тонах, напр. «буржуй, отдай свои матрацы». В газетах вообще сплошная ругань. Слово «сволочь» стало техническим термином в оперативных сводках: «золотопогонная сволочь», «деникинская сволочь», «белогвардейская сволочь».

По городу плакаты такого возмутительного содержания, что «от бессильного бешенства темнеет в глазах и сжимаются кулаки», — говорит Ян. И что за язык у них! Все эти сокращения, брань, грубость[586].

Смысл грубого лозунга о матрацах разъясняется в одесском дневнике Бунина, уделявшего особое внимание конфискационной политике большевиков[587]:

25 апреля… Отворил — опять комиссар и толпа товарищей и красноармейцев. С поспешной грубостью требуют выдать лишние матрацы. Сказал, что лишних нет, — вошли, посмотрели и ушли. И опять омертвение головы, опять сердцебиение, дрожь в отвалившихся от бешенства, от обиды руках и ногах. <…>

Там же Бунин упоминает уже известные нам плакаты с цитатой из «Варшавянки» и раздавленным буржуем:

Да хорошо и все прочее. Случается, что, например, выходит из ворот бывшей Крымской гостиницы (против чрезвычайки) отряд солдат, а по мосту идут женщины: тогда весь отряд вдруг останавливается — и с хохотом мочится, оборотясь к ним. А этот громадный плакат на чрезвычайке? Нарисованы ступени, на верхней — трон, от трона текут потоки крови. Подпись:

Мы кровью народной залитые троны

Кровью наших врагов обагрим!

<…> А по Дерибасовской опять плакаты: два рабочих крутят пресс, а под прессом лежит раздавленный буржуй, изо рта которого и из зада лентами лезут золотые монеты.

^{Эскиз оформления Екатерининской площади на 1 мая 1919-го. Памятник Екатерины II задрапирован. Вывеска на фасаде здания за памятником: «Губернская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией спекуляцией, саботажем и преступлениями по должности». В левом углу плакатное изображение буржуя}

Громадный плакат на Чрезвычайке, возмутивший Устинова и Бунина, — это, по всей видимости, плакат «Долой капитализм!», изображавший рабочего с молотом в правой руке, бьющего шатающийся раззолоченный трон с надписью «Капитализм», с коего падает фигура буржуя во фраке и цилиндре. Текст сопровождался стихами: «Спекулянт и всякий прочий / жили чем? чужим трудом? / А теперь восстал рабочий / и не хочет быть рабом» (автор плаката Я. Бельский). Другой плакат, упомянутый Бунином как яркий образ окаянных дней, — картинка с подписью «Проклятый буржуй, отдай золото…», которая, как мы помним, произвела сильное впечатление и на Устинова, и на жену писателя. Этот плакат также можно идентифицировать. Очевидна, речь идет об агитационном диптихе брата Ильфа Александра Арьевича Файнзильберга, сопровождавшемся слоганом «1. Из вас я выдавлю всю кровь. / Нет никого сильней буржуя. / 2. Теперь давить мы будет вновь. / Оплаты долга ведь хочу я» (Одесса Югроста № 129-а). В первом сюжете плаката «буржуй при помощи пресса выдавливает из рабочего кровь», во втором — то же самое проделывает рабочий с буржуем (с. 160)[588]. Вероятно, существовали разные вариации подписей к этому плакату.

^{Капитал. Неизвестный художник. Одесса, 1919}

В более поздней записи от 23 мая 1919 года Бунин упоминает еще одну жуткую настенную картинку на Дерибасовской — «матрос и красноармеец, казак и мужик крутят веревками отвратительную зеленую жабу с выпученными буркалами — буржуя»[589]. Здесь же приводится безграмотная подпись к этому плакату: «Ты давил нас толстой пузой». Как уже было установлено[590], имеется в виду плакат «Капитал» со стихотворной подписью «Ты века тяжелым грузом / Нас давил и угнетал / А теперь заплатишь пузой / К нам не даром ты попал!» (мы полагаем, дело здесь было не в безграмотности, а в опечатке).

Но вернемся к матрацам, тесно связанным с большевистской агитацией и деятельностью. Бунин отмечает, что «во дворе, когда отбирали матрацы, кухарки кричали (про нас): „Ничего, ничего, хорошо, пускай поспят на дранках, на досках!“»[591] (дальнее эхо популистского афоризма Троцкого, выразившего социальное злорадство масс).

В восходящей к дневнику 1919 года статье Бунина «Пресловутая свинья» (Общее дело. 1920. 30 октября. № 107. С. 2) упоминается напечатанный в одесской газете «Декрет об изъятии у буржуазии всех матрацев»[592]. Действительно, в 1918–1919 годах матрацы конфисковались из имущества «буржуев» наряду с кухонной утварью, постельными принадлежностями и подушками. Соломенные матрацы нужны были для корма лошадям («партизаны ножами пороли их и голодные кони тоскливо жевали труху»[593]). Но главным образом их забирали «для нужд больных тифом, изолированных в бараках»[594].

В. Г. Короленко в «Дневнике» упоминает требование большевиков «реквизировать (т. е. отнять у других больных?) пуховые подушки, удобные матрацы и т. д.» Впрочем, «в этом, несмотря на очень решительный тон, администрация больницы отказала»[595]. «Лишний» матрац могли забрать и как своего рода «налог за домработницу» — пользовавшиеся таким наемным трудом «должны были сдать в совет своего района в качестве налога матрац»[596]. Еще один повод для конфиксации, упоминавшийся Троцким, — использование врагами революции матрацев для сокрытия оружия.

Вообще, тема «буржуазного» матраца в советской литературе, привлекшая внимание Ю. К. Щеглова в комментарии к «Двенадцати стульям»[597], заслуживает отдельного рассмотрения, в центре которого должен быть гимн матрацу как символу нового мещанского быта в 17-й главе «Двенадцати стульев», озаглавленной «Уважайте матрацы, граждане!»:

Граждане! Уважайте пружинный матрац в голубых цветочках! Это — семейный очаг, альфа и омега меблировки, общее и целое домашнего уюта, любовная база, отец примуса! Как сладко спать под демократический звон его пружин! Какие чудесные сны видит человек, засыпающий на его голубой дерюге! Каким уважением пользуется каждый матрацевладелец. Человек, лишенный матраца, жалок. <…> Матрац ненасытен. Он требует жертвоприношений. По ночам он издает звон падающего мяча. Ему нужна этажерка. Ему нужен стол на глупых тумбах. Лязгая пружинами, он требует занавесей, портьер и кухонной посуды (ДС, с. 196–197).

Этот спич, как мы полагаем, идет прямо от эмоциональной антимещанской речи о «перинном начале» Разумихина из «Преступления и наказания»: «Тут, брат, этакое перинное начало лежит, — эх! да и не одно перинное! Тут втягивает; тут конец свету, якорь, тихое пристанище, пуп земли, трехрыбное основание мира, эссенция блинов, жирных кулебяк, вечернего самовара, тихих воздыханий и теплых кацавеек, натопленных лежанок, — ну, вот точно ты умер, а в то же время и жив, обе выгоды разом!»[598]

Осторожно — подтяжки!

Показательно, что летописное повествование об антибуржуйских плакатах и матрацных злоключениях Бунин завершает описанием встречи со своим литературным учеником, молодым писателем Катаевым — братом Евгения Петрова, активным участником одесского литературного процесса и в будущем духовным отцом «Двенадцати стульев»:

Был В. Катаев (молодой писатель). Цинизм нынешних молодых людей прямо невероятен. Говорил: «За сто тысяч убью кого угодно. Я хочу хорошо есть, хочу иметь хорошую шляпу, отличные ботинки…»[599]

Заметим, что эта дневниковая запись с выпадом против молодого циника с откровенно буржуазными ценностями (сытная еда, хорошая одежда любой ценой) была опубликована в конце 1925 года в парижской газете «Возрождение». Логично предположить, что она была замечена авторами «Двенадцати стульев» и уж точно ее адресатом, подписавшим в 1927 году письмо Зощенко: «Ваш Валя Катаев, шалунишка и циник» (свидетельство Сергея Шаргунова)[600].

В «Траве забвения» (1966) Катаев рассказал, что в ответ на обвинение Бунина он заметил, что слова об убийстве принадлежат не ему, а герою его рассказа. Действительно, у Катаева похожую реплику произносит в полемическом по отношению к «Пиковой даме» Пушкина рассказе «Опыт Кранца» (1919) артист маленького веселого театра кокаинист Зосин, завидующий огромному выигрышу студента-математика, задумавшего из принципа сжечь эти деньги:

У меня нет хорошего костюма, я не могу жить так, как хочу жить, я не могу иметь любовницей балерину Клементьеву потому, что у меня нет денег <…>. Я сейчас убью… я сейчас убью… А если нет, то навсегда останусь жалким, ничтожным и бедным актером театра миниатюр с грошовым жалованьем. Пятьдесят тысяч… Я должен убить, иначе я ни на что не годен. Иначе я трус[601].

Между тем, по воспоминаниям Катаева, собеседник не принял его оправдания: «— Неправда! — резко сказал Бунин, почти крикнул. — Не сваливайте на свой персонаж. Каждый персонаж — это и есть сам писатель»[602]. Рискнем предположить, что гнев старшего автора был вызван не столько признанием катаевского персонажа, которое Бунин счел выражением личной позиции Катаева, сколько авторской репликой в финале первоначального варианта рассказа, прочитанного Буниным в Одессе: «В ушах стоял оглушительный колокольный звон, и красными буквами гремела фраза, сказанная чьим-то знакомым и незнакомым голосом: „Вы держите папиросу не тем концом“»[603]. (Для публикации рассказа в «Новом мире» в 1922 году А. Серафимович изменил, если верить позднему Катаеву, его название на «В обреченном городе» и якобы дописал — а точнее, додумал — подходящий, но чересчур прямолинейный апокалиптический финал в духе бунинского «Господина из Сан-Франциско»: «А в это время на темных и глухих окраинах рабочие уже смазывали салом пулеметы, набивали ленты, выкапывали ящики с винтовками, назначали начальников участков, и новый день, обозначавшийся светлой полосой за черными фабричными трубами, был последним днем Вавилона»[604].)

Если Катаев и был циником, то это был не только личный (материальные блага любой ценой), но и своего рода философский (историко-диалектический) цинизм, основанный на острой житейской наблюдательности, как бы ловившей знаки обреченности. Александр Галушкин привел в своей известной публикации рассказ Шкловского о разговоре Катаева с Маяковским накануне самоубийства последнего: «Он пил с этим… Катаевым. И очевидно, тот что-то подозревал. Когда Маяковский выходил в уборную, он сказал ему: „Смотри, не повесься на подтяжках“»[605]. Подтяжки тогда считались традиционным аксессуаром самоубийц (можно привести немало примеров), но тут интересна и литературная подоплека этого смешного «буржуйского» образа (как говорил персонаж Лидии Сейфуллиной, «подтяжки надо носить», «надо овладевать культурой буржуазного общества»[606]). Упоминания комически архаических рекламно-плакатных подтяжек характерны для Маяковского (мы бы сказали, что они занимают свое место в символическом гардеробе автора «Облака в штанах»). Ср. «гигиенические подтяжки имени Семашки» в стихотворении «Ужасающая фамильярность» (1926). Или в стихотворении о белой эмиграции в Париже «В 12 часов по ночам» (1929):

За ними

в мешках-пиджаках

из гроба

встают камергеры.

Где

ваши

ленты андреевские?

На помочи

лент отрезки

пошли,

штаны волоча…[607]

В заметке «Агитация и реклама» (1923) Маяковский вспоминает образцовую европейскую рекламу подтяжек:

…какая-то фирма рекламирует замечательные резины для подтяжек: в Ганновере человек торопится на берлинский поезд и не заметил, как в вокзальной уборной зацепился за гвоздь подтяжками. Доехал до Берлина, вылез, — бац, и он опять в Ганновере, его притянули обратно подтяжки. Вот это реклама! Такую не забудешь[608].

Показательно, что и Троцкий использовал «подтяжки» в качестве метафоры буржуазной (и сталинистской) морали. Так, в ранней статье 1912 года он писал: «…та хаотическая масса материальных завоеваний, навыков, привычек и предрассудков, которую мы называем цивилизацией, гипнотизирует всех нас, внушая нам ложное ощущение, будто главное уже сделано, — и вот приходит война и показывает, что мы все еще не выползли на четвереньках из варварского периода нашей истории. Мы научились носить подтяжки, писать умные передовые статьи и делать шоколад „милку“, а когда нам нужно всерьез решить вопрос о сожительстве нескольких племен на благодатном полуострове Европы, мы бессильны найти другой способ, кроме массового взаимоистребления» (1912)[609]. И еще один пример из позднего Троцкого: «В священной сфере личных интересов цель оправдывает для них все средства. Но именно поэтому им необходим особый кодекс морали, прочной и в то же время эластичной, как хорошие подтяжки. Они ненавидят всякого, кто разоблачает их профессиональные секреты перед массами. В „мирное“ время их ненависть выражается в клевете, базарной или „философской“. Во время острых социальных конфликтов, как в Испании, эти моралисты рука об руку с ГПУ истребляют революционеров. А чтоб оправдать себя, они повторяют: „троцкизм и сталинизм — одно и то же“»[610].

Вообще эластические подтяжки здесь прекрасная метафора как судьбы, так и новеллистического (или детективного) сюжета — вроде того «невидимого крючка» на невидимой леске, которая, по словам отца Брауна, «достаточно длинна, чтобы позволить человеку отправиться в самый отдаленный уголок мира, но в любой момент его можно вернуть, стоит лишь подтянуть леску»[611].

Циник и академик

Вернемся к реплике «Буржуй, отдай подтяжки» в шутливом описании первомайского карнавального шествия в «Двенадцати стульях».

Прежде всего, на повествовательном уровне она иллюстрирует народное восприятие комсомольца в роли праздничного маскарадного буржуя (такой комический vox populi).

Во-вторых, в исторической перспективе она представляет собой пародию на старый революционный лозунг — причем не просто обыгрывающую большевистскую классику (вроде «Почем опиум для народа?»), а восходящую к Троцкому, которого молодые авторы, как утверждают М. П. Одесский и Д. М. Фельдман, «громили» в романе, выполняя социальный заказ своего патрона Вл. Нарбута (исследователи приводят шутку о мировой революции в ранней редакции романа[612], но, как видим, отдельные «рефлексы» критики «леваков» и их вождя сохранились в тексте).

В-третьих, как мы полагаем, сквозь описание первомайской демонстрации в Старгороде просвечивают не только подобные ей карнавальные (и уже «устаревшие») шествия второй половины 1920-х годов, но и юношеские воспоминания авторов о футуристических первомайских торжествах в Одессе 1919 года[613]. В то же время из соответствующей сцены в «Двенадцати стульях» хорошо видно, что революционный пыл тех большевистских торжеств к концу первого десятилетия советской власти уже улетучился, а политический карнавал превратился в безобидный и смешной ритуал приспособленцев и дурачков — как новых (вроде «буржуя» Ваньки), так и старых (член «Союза меча и орала» Полесов активно в нем участвует, равно как и «голубой воришка» из Собеса Альхен)[614].

Наконец, рискнем предположить, что шутка «с тротуара» была маленькой местью Бунину за резкую оценку Катаева, которому, как известно, посвящены «Двенадцать стульев». В глазах молодых советских сатириков Бунин представлял собой лакированного академика-аристократа (в рассказе «Золотое перо» [публ. 1921] Катаев вывел его под именем академика Шевелева — крахмальная рубашка, круглые большие очки, костяная орлиная голова[615]). Символично, что через несколько лет Ильф и Петров напишут фельетон, высмеивающий ажиотаж белой эмиграции, вызванный получением автором «Жизни Арсеньева» Нобелевской премии в 1934 году:

Международный вагон, в котором они (Бунин и его секретарь Седых. — В. Щ.) ехали, отель, где они остановились, белая наколка горничной, новый фрак Бунина и новые носки самого Седых были описаны с восторженностью, которая приобретается только полной потерей человеческого достоинства. Подробно перечислялось, что ели и когда ели. А как был описан поклон, который лауреат отвесил королю при получении от него премиального чека на восемьсот тысяч франков! По словам Седых, никто из увенчанных тут же физиков и химиков не сумел отвесить королю такого благородного и глубокого поклона. И снова — что ели, какие ощущения при этом испытывали, где ели даром и где приходилось платить, и как лауреат, уплатив где-то за сандвичи, съеденные при деятельном участии специального корреспондента «Последних новостей», печально воскликнул: «Жизнь хороша, но очень дорога!»[616]

Бунин действительно явился на церемонию, как и полагалось, во фраке, лаковых сапогах и цилиндре. Понятно, что все это произошло гораздо позже, но вписалось в уже сложившийся карикатурный образ писателя-аристократа. Для молодых одесских «циников», поднявшихся на волне революционного авангарда, автор «Окаянных дней» был-таки почти плакатным буржуем из старого мира, а его филиппики против кровавой вакханалии большевиков в Одессе во время Гражданской войны казались неактуальным злобным шипением человека, находившегося по другую сторону истории.

^{Артур Полевой. Шарж «Враг красной эсэсэсерии — буржуй Иван Бунин» (2015)}

Знаменательно, что много лет спустя Катаев так опишет свою первую встречу с Буниным на даче на берегу Черного моря:

— Кто именно? — послышался голос из-за двери.

— Молодые поэты.

— Сейчас.

И на пороге террасы, пристегивая заграничные подтяжки, появился сам академик Бунин, мельком взглянул на нас и тотчас скрылся, а через минуту снова вышел уже в другом ритме и вполне одетый.

<…> Перед нами предстал сорокалетний господин — сухой, желчный, щеголеватый — с ореолом почетного академика по разряду изящной словесности. Потом уже я понял, что он не столько желчный, сколько геморроидальный, но это не существенно.

Хорошо сшитые штучные брюки. Английские желтые полуботинки на толстой подошве. Вечные. Бородка темно-русая, писательская, но более выхоленная и заостренная, чем у Чехова. Французская. Недаром Чехов называл его в шутку господин Букишон. Пенсне вроде чеховского, стальное, но не на носу, а сложенное вдвое и засунутое в наружный боковой карман полуспортивного жакета — может быть, даже в мелкую клеточку.

Крахмальный воротник — или, как тогда говорилось, воротнички, — высокий и твердый, с уголками, крупно отогнутыми по сторонам корректно-лилового галстука, подобно уголкам визитных карточек из наилучшего бристольского картона. В двадцатых годах я бы непременно написал: бристольский воротничок. Это у нас тогда называлось переносом эпитета. Кажется, я сам изобрел этот литературный прием и ужасно им злоупотреблял. Нечто вроде инверсии. Так-то, братцы![617]

Ну, буржуй, одним словом. А кто не буржуй, с другой стороны?

Конфискационный роман

Итак, одесский ужас и гнев яркого представителя антибольшевистского лагеря, посетившего приморский город в его окаянные дни и возмутившегося циничным приспособленчеством молодых одесских деятелей искусства, обернулись в романе «Двенадцать стульев» веселой пародией на этот ужастик и сатирическим изображением нестрашных провинциальных идиотов, мещан и приспособленцев. Ритуальные буржуи никого уже не пугали, а карикатурные нэпманы готовы были внести свою лепту в мифическую «благотворительную» монархистскую организацию, выдуманную жуликом Бендером на манер чекистской «Операции „Трест“».

В свою очередь революционная тема «отдай, буржуй» трансформируется в целый ряд мотивов «Двенадцати стульев» (требование беспризорника «дядя, дай десять копеек!»[618]; конфискованная новыми властями мебель; история предприимчивого отца Федора [ «отдай колбасу, отдай колбасу, дурак!»]; «убийство» Остапа обезумевшим «концессионером» и строительство клуба на старухины сокровища, выпавшие из последнего стула). Еще ярче эта вымогательская тема представлена в следующем «конфискационном» романе Ильфа и Петрова, описывающем индивидуальную кампанию циника-афериста Остапа Бендера, направленную на принуждение к «добровольной» отдаче миллиона советским буржуем Корейко. Элементами этой кампании были психологическая атака «дай миллион, дай миллион!» Паниковского — нахального нищего с золотым зубом и волочащимися тесемками от кальсон, — несанкционированное великим комбинатором, но полезное для предприятия ограбление Корейко на пляже и составление подробной следовательской папки «Дело Александра Ивановича Корейко. Начато 25 июня 1930 г. Окончено 10 августа 1930 г.». Ироническое разрешение темы ограбления буржуя в романе дается в сцене конфискации предметов роскоши самого Бендера (прежде всего, роскошной шубы) румынскими пограничниками:

Один из пограничников приблизился к Остапу вплотную и молча снял с него меховую тиару. Остап потянулся за своим головным убором, но пограничник так же молча отпихнул его руку назад. …В это время другой пограничник проворно, с ловкостью опытного любовника, стал расстегивать на Остапе его великую, почти невероятную сверхшубу. Командор рванулся. <…> Запутавшись в шубе, великий командор упал и тут же почувствовал, что у него из штанов вытаскивают драгоценное блюдо. Когда он поднялся, то увидел, что офицер с бесчеловечной улыбкой взвешивает блюдо на руках. Остап вцепился в свою собственность и вырвал ее из рук офицера, после чего сейчас же получил ослепляющий удар в лицо. События развертывались с военной быстротой. Великому комбинатору мешала шуба, и он некоторое время бился с врагами на коленях, меча в них медалями за спасение утопающих. Потом он почувствовал вдруг неизъяснимое облегчение, позволившее ему нанести противнику ряд сокрушительных ударов. Оказалось, что с него успели сорвать стотысячную шубу (ЗТ, с. 379).

На советский берег выходит «странный человек без шапки и в одном сапоге» (и никаких подтяжек). Как говорил один библейский страдалец-буржуй: «Наг я вышел из чрева матери моей, наг и возвращусь».

«До свидания, дефективный» (заключение)

В заключение истории и литературной трансформации кровавого конфискационного лозунга, берущего начало в канун Октябрьской революции, хочу привести фрагмент из утопической поэмы еврейского американского поэта-коммуниста (и владельца нью-йоркского кафе «Накинка») Мойше Надира (Исаака Райза, 1885–1943) «Отдай нам мир, буржуй!» (пер. Леонида Гребнева — бывшего одессита Л. Фейнберга), показывающий, как далеко простирался в идеологическом воображении призыв Троцкого:

^{«Крестьянин! Отдай оружие красноармейцу. Он лучше защитит тебя, твое добро и землю»}

«Отдай!» (вариант: «сдавай!»[620]) — ключевой императив коммунистического мифа 1910–1920-х годов. Построенная на «марксистском» ограблении буржуазии и крестьянства (в самом широком и самом конкретном смыслах), советская политическая машина требовала постоянной дани — реальной и декларативной — не только от врагов, но и от «своих», в том числе молодых писателей и художников, неожиданно нашедших новых заказчиков и, соответственно, возможности реализовать себя и заработать на «чужую» шубу. Футурист Маяковский отдавал всю свою «до последнего листка» поэзию «планеты пролетарию». «Крестьянский поэт» Есенин делился, но жадничал: «Отдам всю душу октябрю и маю, / Но только лиры милой не отдам». В этом контексте, говоря метафорически, молодые одесситы Ильф и Петров «дали» заказчикам советского сатирического романа… уши от мертвого осла, то есть рожки да ножки идеологического Минотавра, ироническую деконструкцию и тривиализацию (зд. буржуавизацию) революционного мифа. Бунинские циники в конечном счете оказались шалунами и киниками, не пожелавшими считать ослов конями.

* * *

Уже закончив этот свободный комментарий, я узнал, что еще совсем недавно в российских и белорусских магазинах продавалась современная настольная азартная экономическая игра под названием «Буржуй: Отдай мое! Или будешь должен!» (вроде «Монополии»), помогающая постичь основы экономической науки. Суть игры, согласно ее описанию, заключается в том, «чтобы накапливать капитал». Тут во мне проснулся педагог из той давней перестроечной эпохи и захотелось сказать лозунг:

«ДЕТИ, ОБОГАЩАЙТЕСЬ!

А нечистым

Активистам*

(вариант: путинистам или стракулистам)

Стыд и срам!»