Немолодой мужчина на остановке (знакомясь): А у вас какое фамилиё?

Интеллигентная дама (игриво): О, да вы иностранец!

1.

По точному замечанию Владимира Набокова, многочисленные смешные и несуразные фамилии, придуманные Гоголем, являются в сущности кличками, «которые мы нечаянно застаем в тот самый миг, когда они превращаются в фамилии, а всякую метаморфозу так интересно наблюдать». Хочу обратить внимание на одну такую замечательную метаморфозу в диалоге из маленькой комедии «Лакейская» (опубл. 1842) — осколка незавершенного амбициозного «Владимира 3-й степени» (1832–1834):

Господин в шубе. Федор Федорович дома?

Григорий [слуга]. Никак нет.

Господин. Досадно. Не знаешь, куда уехал?

Григорий. Неизвестно. Должно быть, в департамент. А как об вас доложить?

Господин. Скажи, что был Невелещагин[232]. Очень, мол, жалел, что не застал дома. Слышишь? не позабудешь? Невелещагин.

Григорий. Лентягин-с.

Господин (вразумительнее). Невелещагин.

Григорий. Да вы немец?

Господин. Какой немец! просто русский: Не-ве-ле-ща-гин.

Григорий. Слышь, Иван, не позабудь: Ердащагин!

Господин уходит[233].

Смешные фамилии из этой сцены, явившиеся на мгновение и, казалось бы, растворившиеся без следа, вошли в литературный оборот и даже по-своему материализовались. Драматург и беллетрист А. Д. Аверкиев (тот самый враг демократической общественности 1860-х годов, кого Д. И. Писарев назвал рыцарем «мракобесия и сикофантства») подписывал псевдонимами «Невелещагин» и «Ердащагин» свои куплеты в еженедельном сатирическом листке с карикатурами «Оса»[234]. Зоолог-антисемит и писатель-спирит Н. П. Вагнер (Кот-Мурлыка) изобразил «урода и лгуна» Ердыщагина (sic!) в аллегорическом «Сне Папильона» (1895) наряду с другими «гоголеобразными» персонажами — Рясоедовым, Весюнцовым, Лизоблюдовым, Кишкиным и др.: «сонные, маленькие глазки его сияют», «широкоскулое лицо смотрит так человечно, так приветно, что Папильон сам потянулся поцеловать его по-братски», «по-русски, крест на крест… крепко-на-крепко»[235].

Замечательный юморист Аркадий Аверченко нашпиговал этой и другими гоголевскими фамилиями и именами один из своих политических фельетонов, вышедший в журнале «Новый Сатирикон» в июне 1917 года («Как мы это понимаем»). Здесь к «сахарным» господам Маниловым, аллегорически изображающим меньшевистских депутатов Временного правительства, приезжает из Германии (см. немецкий мотив в гоголевской сцене) «немытый, небритый, нечесаный» хам и провокатор — «дорогой, милый, замечательный» «свободный гражданин» Ердащагин. Этот собирательный, по Аверченко, образ неряшливых развязных парней «с небритыми лохматыми сердцами», развалившихся «у нас в России» с ногами на стол и поучающих «несчастных малых сих», обращается к крохотным и сопливым Алкивиаду и Фемистоклюсу Маниловым:

Не подчиняйтесь Временному Правительству, хоть будь это раскоалиционное, раздемократическое! Берите все, грабьте, хватайте за горло! К черту дисциплину! Солдаты, братайтесь с немцами, к черту начальство, к дьяволу порядок! Ой, жги, жги, жги, говори![236] Теперь настало время: чего твоя нога хочет, да здравствует твоя замечательная, прекрасная мозолистая нога! Ко всем чертям Учредительное Собрание, когда-то оно еще будет, а теперь свергайте правительство и бери, хватай, что каждому нужно! Да здравствует Германия![237]

Перед нами не что иное, как сатирический пересказ «Апрельских тезисов» и других речей и манифестов известного германского гостя-агитатора, которого автор фельетона от имени «всех сатириконовцев» призывает немедленно выбросить вон из России вместе с теми, «кто развращает армию, подстрекает устно и письменно малосознательный народ, кто губит всю Россию»[238].

Одним словом, по иронии судьбы, летучее словцо нерадивого слуги, вылившееся из гоголевской чернильницы, породило в российском политическом воображении не просто очередного «нигилистического беса, давно уже терзающего Россию» (Н. А. Бердяев), а «звуковую маску» самого Владимира Ильича Ульянова (интересно, что среди псевдонимов и прозвищ последнего были не только известные Ленин и Старик, но и Дядя, Ленивцын, синьор Дринь-дринь, а также Собакевич и Тяпкин-Ляпкин, потому что, по словам толкователя, он «до всего доходил собственным умом»[239]).

Замечу, что Ленин-Ердащагин впоследствии высмеял лакейские качества меньшевистских, эсеровских и других буржуазных деятелей в статье под названием «В лакейской» (1919) и отплатил Аверченко в рецензии на книгу последнего «Дюжина ножей в спину революции» (Париж, 1921). «Интересно наблюдать, — писал революционный вождь, — как до кипения дошедшая ненависть вызвала и замечательно сильные и замечательно слабые места этой высокоталантливой книжки. <…> Например, рассказ, изображающий Ленина и Троцкого в домашней жизни. Злобы много, но только непохоже, любезный гражданин Аверченко! Уверяю вас, что недостатков у Ленина и Троцкого много во всякой, в том числе, значит, и в домашней жизни. Только, чтобы о них талантливо написать, надо их знать. А вы их не знаете»[240].

2.

О том, что странное звучание гоголевских имен порождает мистическое чувство ужаса и тоски писал в свое время символист Андрей Белый. В «Мастерстве Гоголя» (1934) он заметил, что от фамилии «Невелещагин», как и от других подобных ей ономастических монстров писателя, несет «серою пылью чехлов». В свою очередь, «Ердащагина» Белый включил в список фамилий, проходящих «по чину гротеска»: «[В]думайтесь в ничтожество звуков <…> Читатель, ведь — ужас!»[241]

Юрий Манн в «Поэтике Гоголя» (1988) обратил внимание на «миражную» функцию мимолетного персонажа — носителя этой фамилии: «Роль появляющегося в „Лакейской“ „господина в шубе“ состоит лишь в том, чтобы назвать свою трудную фамилию — Невелещагин (трижды напоминал он Григорию свою фамилию, а тот все же переврал — Ердащагин!)»[242]. Назвал — и исчез.

Заметим, что сам по себе «Невелещагин» является, по всей видимости, причудливо деформированным «негативным» вариантом реальной фамилии «Верещагин», происходящей от глагола «верещать» (среди носивших эту фамилию в первой трети XIX века были переводчик благочестивой повести «Александр и Мария, или Любовь и честность в испытании», растерзанный толпой по вине московского генерал-губернатора, полковник, художник, домовладелец, титулярный советник и даже один иссиня черноусый ротмистр по имени Николай Егорович — Н. Е. Верещагин, если с инициалами). Кстати сказать, по-украински, согласно словарям начала XX века, «верещака» означает «крикун, пискун»[243]. А где-то на заднем плане маячат вне протяжения «не велик» и «невеличка» (как в поздние годы писал Гоголь, «сам по себе я человечек не велик»[244] [намек на свой небольшой рост и, возможно, каламбурное обыгрывание слова малорос(с)]). А еще здесь слышатся «величание», «веление», «вещание», «щелина», «щи» («Ах, боже ты мой, хоть бы какие-нибудь щи! Кажись, так бы теперь весь свет съел») и даже (тут нам помогла электронная программа составления анаграмм) — распыленные «В. Ленин» и «Евангелие».

3.

Игра с этой фамилией составляет фонетический микросюжет комедийной сцены, давшей пищу ономастико-политическим фантазиям, о которых я говорил выше[245]. Причем совершенно очевидно, что Григорий — слуга не тугоухий или тупой, а насмешливый. Он явно издевается над громоздкой фамилией русского дворянина-гостя: вначале переделывает ее в «Лентягина» (явная отсылка Гоголя к «Чудакам» Якова Княжнина и характерной для неоклассической комедии традиции говорящих имен[246]), затем дурашливо интерпретирует ее как «немецкую» (вроде бы на немецкий язык не похоже, разве что на «Нихтферштеин», или, менее вероятно, «Небельштрайф», а может быть, здесь сквозит стереотипное представление о немце, хлебающем русские щи, «чтоб его считали за русского»), и, наконец, переиначивает (фирменный гоголевский кульбит) в уродливого Ердащагина[247] (в этом звучании уже (пред)слышатся Фердыщенко Достоевского и Щедрина[248] [да и сам псевдоним Салтыкова], Епиходов Чехова, Енфраншиш Белого и наизаумный дырбулщыл-убешщур Крученых, сгустивший до предела неприятное сочетание звуков русского языка, представленное Гоголем).

Но у Гоголя звукоформа «Ердащагин» не столько фонетически чудовищна и уныла (такое восприятие гоголевских имен начинает формироваться, как мы видели, только в эпоху Достоевского [сатиры Аверкиева и Вагнера], а затем канонизируется в эпоху символизма и революционной политической фельетонистики), сколько курьезна, смешна и, кажется, по-барковски непристойна.

В самом деле, если выдуманная аристократическая «семивершковая» фамилия «Невелещагин» (в ней, как я полагаю, актуализируется для Гоголя глагол «величать» — именовать, звать «по батюшке»; музыковед Б. А. Кац, в свою очередь, предложил остроумную реконструкцию, восходящую к лакейскому «Невелено пущать») сама образована в результате переработки реальной фамилии «Верещагин», то язвительный слуга, скорее всего, сохранил в своей дразнилке звук «л», — то есть, скорее всего, сказал «Елдащагин», а не «Ердащагин» (как вышло в цензурном тексте)[249]. Такой вот у не жаловавшего немцев слуги, как говорил Венедикт Ерофеев, «басурманский елдык» получился. (Вспомнилось, что сын писателя Н. С. Лескова в своих мемуарах упоминал художника из крестьян, который, явившись в столицу, изменил имя Антон на Анатолий, а фамилию Елдаков на Ледаков.) Подобную (возможно, с оглядкой на Гоголя) шутку использовал Чехов в фамилии городового из «Хамелеона» — Елдырин.

4.

К слову сказать, я думаю, что (не)вышедший из гоголевской шинели Достоевский подхватил и развил именно этот прием Гоголя — игровое ретуширование (сдвиг) неприличного слова. Так, несчастный Фердыщенко («очень неприличный и сальный шут, с претензиями на веселость и выпивающий») мучается от того, что у него такая ужасная фамилия: «Разве можно жить с фамилией Фердыщенко? А?» Но почему, спрашивается, нельзя? Лещенко, Терещенко или Даргомыщенко звучат вполне обыденно (в отличие от Епанчина, Иволгина да и Мышкина). Начинается с ферта? Но это ж не неприличная фита («фетюк» у Гоголя). Думаю, что шутка тут в том, что начальное «Ф» вуалирует «реальную» (или подразумеваемую) фамилию персонажа — Пердыщенко[250]. У Достоевского несколько раз подчеркивается, что этот герой неприличный и сальный шут. В русской народной (лубочной) культуре есть традиционный персонаж Фарнос — шут-пердун (да и известный шут Педрилло этим славился, потому что испускание газов считалось одним из профессиональных навыков шутовской профессии). Был еще и знаменитый московский шут Иван Савельевич Сальников (более известен под именем «Савельич»), умевший задом исполнять «Гром победы, раздавайся» и «Всему миру назло»)[251]. Наконец, как заметили лингвисты, «ф» нередко используется в эвфемистическом качестве — причем не только для замены «х» («фуяслице», «фуячечная»), но и «п» — например, «физдец», «фуйло». То есть фамилия Фердыщенко — это такой фонетический коктейль, размывающий обидный (скатологический) смысл или, точнее, загоняющий его вглубь. В эпоху символистов это имя утратило чисто комический (непристойный) смысл и стало воприниматься едва ли не как демоническое заклинание. Между тем Достоевский тут ближе, как мне кажется, к Гоголю с его украинским юмором и балагурством (сама украинская фамилия шута из «Идиота» отсылает к гоголевской традиции).

Вообще интересно и важно выяснить, какое влияние на творчество Гоголя оказал украинский «сороміцький фольклор», который он знал лучше барковской традиции. Этнограф Богумил Гасанов приводит целый список как мужских, так и женских соромных имен, встречающихся в фольклорных текстах: За*бувсех, Е*тьсяохота, Кункачешется, Анастасия Сорокоп*здасия, Пере*бан-Переплетип*зда, Еботенка, На*буха, Нена*буха, Бздячий, Пердло, Пердун, Пердунов. (Обратим внимание на имя Нена*буха в контексте «Невелещагина».) В русском фольклоре есть близкие по технике имена Насеру, Насрал, После-до*бешь, Возле-жопы-п*зда, На-п*зде-блоха, Еп*здимия, Сиклития, а также Усралко и Обсеруся[252]. Известно, что на обороте нескольких листов с рукописью «Украинских песен, собранных Ходаковским» Гоголь записал 12 своих песен из цикла «похабных». Часть их сохранилась в собрании в копиях В. П. Науменко. Приведу в пример одну из них для контекста:

И еще одну как возможный источник известной эротической сцены (и даже имени главного персонажа) из «Вия»:

Напомню вызванную этой песенкой (частью свадебного ритуала в Гадячском повете на Полтавщине[254]) романтико-эротическую фантазию:

…он видел, как старуха подошла к нему, сложила ему руки, нагнула ему голову, вскочила с быстротою кошки к нему на спину, ударила его метлой по боку, и он, подпрыгивая, как верховой конь, понес ее на плечах своих. Все это случилось так быстро, что философ едва мог опомниться и схватил обеими руками себя за колени, желая удержать ноги; но они, к величайшему изумлению его, подымались против воли и производили скачки быстрее черкесского бегуна. Когда уже минули они хутор и перед ними открылась ровная лощина, а в стороне потянулся черный, как уголь, лес, тогда только сказал он сам в себе: «Эге, да это ведьма»[255].

Гоголь описывает далее «какое-то томительное, неприятное и вместе сладкое чувство», которое испытывает во время полета Хома, но ничего не говорит об ощущениях оседлавшей его ведьмы. Но я ушел в сторону и вообще пора и честь знать.

Развязка

Представим себе в качестве мысленного эксперимента, поверяющего мою антисимволистскую, аполитичную и непристойную гипотезу, реакцию возвратившегося из департамента барина в «Лакейской»:

Федор Федорович. Не приходил ли кто ко мне?

Григорий. Господин Елдащагин заходили-c.

Федор Федорович. Как? Как?

Григорий (вразумительнее). Ел-да-ща-гин!

Федор Федорович (задумчиво). Ни <…> себе.

З а н а в е с