— Ничего. Развернись чуть выше и остановись. Пусть порадуется.

Он поджимает губы. Она не смотрит на него, но знает его движения. Когда он не пьет, то более нервный. Более тихий. Чуть выше машина разворачивается, спускается назад и сворачивает на небольшой песчаный пятачок. Шины шуршат по гальке. Они разрешают девочке выйти с внутренней стороны. Мама достает новый пленочный фотоаппарат.

— Хочешь забраться на медведя? — спрашивает папа.

— Да! — девочка поднимает руки. Он подхватывает ее под мышки, поднимает и сажает на спину статуи.

— Хочешь, сфотографирую тебя? Сиди, я снимаю! — говорит мама. Объектив открывается, аппарат щелкает, время отпечатывается на пленке. — Давай еще, с папой. Встань рядом с ней.

Отец подчиняется.

— Обнимитесь, ну!

Он кладет ладонь на плечо ребенка. Щелк.

— Яна, теперь ты сфотографируй нас с папой.

Мама и папа встают рядом с медведем. Она хочет положить руку ему на плечо, он — ей; затем оба тянутся приобнять друг друга за талию. Мама резко вздыхает, перекладывает его руку на свое плечо. Сама обхватывает его за бок. Щелчок аппарата отзывается эхом в долине.

Они еще немного топчутся вокруг медведя, ничего друг другу не говоря. Отец закуривает новую сигарету и переходит дорогу. Стоит на краю оврага, откуда открывается вид на голубую долину. В скалы впился своими когтями боярышник, внизу, в низине, рокочет река. Он докуривает, тушит сигарету и оборачивается, чтобы позвать садиться в машину.

— Ты регулярно занимаешься? — спрашивает мама, пока папа заводит машину.

Взгляд девочки выдает колебание. Она смотрит на маму, затем на спинку сиденья папы.

— Да, — отвечает она вполголоса.

— Точно?

— Да, — на этот раз произносит подчеркнуто уверенно.

— Скажи мне, когда ты в последний раз садилась играть? — Машина ползет по дороге. У девочки горит затылок.

— Позавчера, — она теребит сломанную ручку стеклоподъемника.

— А бабушка была дома?

Девочка задумывается, хмурит брови, уставившись в крышу машины.

— Да.

— Тогда почему бабушка говорит, что ты не играла?

Маленькие ручки сжимаются в кулачки. Потом расслабляются.

— Потому что, когда я играла, она была в магазине!

— Ага… — тихо произносит мать. — А на сколько бабушка уходит в магазин? Как ты думаешь, — обращается она к папе, — на двадцать минут? На полчаса?

— Яна, что тебе сказала учительница? Сколько тебе нужно заниматься?

— Хотя бы час в день, — бормочет девочка.

— Вот именно. Даже если бабушка и правда была в магазине и ты мне не врешь, — глаза девочки наполняются слезами, губы искривляются предательской дугой, — значит, ты все равно не занималась столько, сколько надо.

Папа кашляет.

— Яна, ты знаешь, по сколько часов в день занимается Ася?

— Нет.

— Не меньше трех. Так ее мама говорит. Ее скоро будут отправлять на конкурсы.

Девочка не хочет плакать при маме.

— Яна, знаешь, чего мне стоило купить пианино? И найти тебе учителя? Если бы не Ванче…

— Оставь ребенка в покое, — вмешивается папа.

Слова замирают на губах мамы. Она поворачивается к нему.

— Что ты так смотришь? Мы приехали в горы, а ты ерундой занимаешься…

— Это не ерунда!

— …Ну не поиграла и не поиграла, завтра сыграет. Она же ребенок. Зачем всегда искать повод для скандалов? Почему надо все время страдать?

— Нет. Не надо, — резко отвечает мама. — Я просто пытаюсь кое-что объяснить.

— Так объясняй! — Он взмахивает рукой. — Где мои сигареты?

Она передает ему сигареты. Он закуривает. Мама обращается к девочке:

— Игра на фортепиано — признак интеллекта. Даже если ты не станешь виртуозом! Представь, что когда-нибудь к тебе придут гости и ты захочешь их порадовать. Помнишь, мы видели по телевизору ту американку, Кондолизу Райс? Она ведь умеет играть на фортепиано! Вот почему я твержу тебе, что это следует делать. Ведь я забочусь о твоем будущем и хочу для тебя самого лучшего. Мы небогаты, но по крайней мере это…

— Мам…

— Да, малыш, говори.

— Ты не играешь на пианино. Что ты делаешь, когда к нам приходят гости?

Папа поперхнулся. Из его легких вылетают облачка дыма. Мама плюхается на сиденье.

— Очень смешно. Обхохочешься.

— Так правда смешно, — говорит он хрипло. — Так бывает, когда делаешь что-то, чтобы понравиться другим. Все твои комплексы наружу.

— Чему же мне ее тогда учить? — парирует она. — Как прикладываться к бутылке?

Его взгляд тускнеет, между бровями появляется глубокая складка. Руки сжимают руль, потом расслабляются.

— Ладно, пустяки, — раздается в тишине мамин голос спустя некоторое время, — не злись. Я просто хочу сказать, что, какой бы я ни была, ты тоже…

— Нет, нет. Никогда ничего не бывает просто. То ребенок не такой, то я… Вот и все. А счастья нет. Мы должны быть несчастными. У тебя аллергия на все, что в это не вписывается.

— Так и есть, — вспыхивает мать и оборачивается. — Я просто хочу для тебя лучшей жизни, чем та, что была у меня. Когда-нибудь, когда ты вырастешь, расскажу тебе все, и ты поймешь. Пообещай заниматься ради меня.

Девочка продолжает теребить сломанную ручку стеклоподъемника. Мама хватает ребенка за руку.

— Пообещай! Ради меня, пообещай играть!

— Обещаю, обещаю! — девочка вырывается и снова принимается теребить ручку. Она прислоняется лицом к окну, чтобы не было видно слез.

Они оставляют машину возле карты национального парка и молча идут по тропе вверх. Девочка все забывает быстро, плохое оседает где-то глубоко. Она то радостно бежит вперед, то отстает, заглядевшись на какой-нибудь цветок или жука на тропинке. Мама задыхается в своей огромной утепленной куртке. Всё закрывают облака, видна только темная линия сосен, над которой простираются поля до самых горных вершин. Вдоль тропы течет река, в ее прозрачной воде мелькают рыбки. Все трое останавливаются у заводи, что чуть глубже, девочка сразу же вступает в нее ногами.

— Мам, можно искупаться?

Мама пожимает плечами. Девочке этого достаточно, она раздевается, остается в белых трусиках и входит в мелкую заводь. Мама и папа сидят на желтеющей траве. Он зажигает очередную сигарету. Она ложится на траву и прикрывает глаза. Вскоре она засыпает.

Он мог перестать в любой момент, думал он. И все-таки эта мысль не оставляла его… Когда-то они вместе готовились к экзаменам. Когда-то они вместе смеялись. Когда-то они все делали вместе. Теперь ему было стыдно признаться себе, что он хочет от них сбежать. Он перебирает в уме симптомы, заболевания… До этого еще не дошло. Если он ставит диагнозы другим, может и себе. Как ей удается, открыв бутылку, выпить два-три глотка и не допивать, ей просто не хочется?.. Некоторые люди пьют больше — его утешает эта мысль. Вот и всё. Не нужно усложнять, а она это делает, всегда ищет, к чему придраться… В голове у него шепчет голос. Спрашивает, правда ли он в состоянии отставить открытую бутылку, не допив ее. Пусть эти голоса бормочут сколько хотят, пусть болтают. Облака летят к Черной вершине. Его дочка наклоняется над водой, изо всех сил пытается держать лицо у самой воды. Ее глаза раскрыты, руки шарят по дну и ищут камушки. Она достает их и бросает вниз, они отскакивают от скал, их стук отражается в окружающих холмах, затем они с шумным плеском падают в воду. Он боится себя. Стыдится себя. Они с Лили ходили к психиатрам, к коллегам-врачам, те сказали, что с ним все нормально. Тогда почему он мучается? Может, это она посеяла в нем свое сомнение, свою ненависть к нему… Его разум мчится со скоростью сотни мыслей в час, и только спирт приносит тишину. Нет, нет ничего плохого в том, чтобы выпить, успокоить нервы… Разве у него не тяжелая работа, разве от него не зависят жизни людей? Спирт также уничтожает воспоминания, которые пульсируют, будто зараженная рана, которую жена не стесняется растравить при первой же удобной возможности. Но в этом тоже виноват он: чего ему от нее нужно? Забыть? И на работе его считают середнячком. Если он все равно тонет, почему хотя бы не отказать себе в удовольствии?..

Жена ворочается во сне; он смотрит на ее черные волосы, острые черты, темные круги под глазами. Когда, в какой момент погибло то, что у них было? Да и было ли вообще, или они оба бросились в эту семейную игру, чтобы сбежать каждый из своего кошмара. В их дочери он не видел ничего — ни от себя, ни от нее. Она никогда не плакала, когда он уходил на работу, — плакала только о маме. Он знал и себя, и ее достаточно, чтобы бояться того, что они передали девочке, того, что в ней дремлет и когда-нибудь проснется.

Он впервые понимает своего отца. Тот никогда не разговаривал с ним, если только не пребывал в подпитии. Не любил болтовню, за исключением какой-нибудь идиотской шутки о матери. Потом он повзрослел, перешел в старшую школу, и они с отцом стали видеться за пивом. Так и узнали друг друга. Тот рассказал ему о своих путешествиях, обо всех других женщинах, с которыми спал — до, во время, после матери. Говорил, что надо быть свободным человеком, не позволять собой понукать. Отец — моряк, капитан, и отец — вечно окружен аурой молчания, человек, которого нечем впечатлить. Когда он представлял себе, каково это — быть счастливым, их обеих там не оказывалось. Не было ни женщин, ни детей, ни его матери с отцом, никого. Но он не такой, как его отец. Он не сбежит. Ему надоело быть виноватым за ошибки, которые он совершил, перед людьми, которые их терпели.

— Пап, сфотографируешь меня?

Он не заметил, как подошла дочь и подает ему фотоаппарат. Мама просыпается, протягивает руку и забирает камеру.

— Я сфотографирую, — говорит она. — Пусть папа отдыхает.

— Пап, о чем ты думаешь? — спрашивает девочка.

Его жена поворачивается к нему.

Когда он думает о счастье…

— Не задавай глупых вопросов и не надоедай мне. Иди поиграй, — отвечает отец, ложится на траву и в свою очередь закрывает глаза. Солнце садится за горизонт, раздается щелчок фотоаппарата.

7.

Я изо всех сил стараюсь не смотреть на него. Но затуманенные глаза цвета ирисов притягивают мое внимание всякий раз, когда я подхожу долить ему воды или он сам подзывает меня. Конечно, он видит меня, не слепой же, его выдает тщеславная экстравагантность. На нем красный клетчатый костюм, галстук и белоснежная рубашка, которая так и сияет, подчеркивая его черную кожу.

— Одно из первых правил, о котором тебе говорят перед тем, как сюда приехать, — не называть их… сам знаешь как.

— Серьезно? — Мы с Тимом сидим на террасе ресторана и смотрим на океан. Сегодня я отвечаю за столики снаружи, их обслуживает он. — The n-word?

— Абсолютно серьезно. У нас в этом нет ничего особенного. Никто не понимает, почему это так важно.

— Слова сами по себе не бывают плохими… — Он опускает голову. — Но иногда за ними стоит история.

— Нам никто эту историю не рассказывал. Ну или я не слышала. Я не очень хорошо училась в школе, больше читала книги. — Он смеется. — Посмотрела бы я на тебя, если бы ты двенадцать лет слушал, как один из наших царей тысячу лет назад пил вино из черепа врага своего. И вряд ли тебя будут интересовать другие страны, если ты веришь, что Homo sapiens вышли с твоих земель.

— Не думай, что вы одни такие.

— Кстати, я принесла тебе конфет.

Тим обожает salt water taffy.

— Я потом тебе объясню, а то у меня еда готова, — подмигивает он. — Кстати, Ласло уверен, что цивилизация зародилась в Венгрии. Спроси его как-нибудь. Только, пожалуйста, сначала позови меня. — Тим идет на кухню, хохоча.

Со стороны набережной подошла пожилая чернокожая женщина и спросила мистера Бэрроу. Я проверяю список бронирований; да, это он. Пойдемте, я вас провожу. Пахнет лавандой и еще чем-то сладким, ненавязчивым. Он замечает ее издалека, улыбается, она улыбается как будто сама себе, и вдруг я представляю их молодыми. С годами их красота настоялась, не увяла, как это часто бывает у нас. Она благодарит меня, он просто мне кивает, вся его сущность обращена к ней.

— Какая ты красивая! — говорит он ей. Я не успела отвернуться, чтобы взять кувшин с водой, и мне вдруг становится неловко от присутствия в такой интимный момент. На самом деле я смущена потому, что никогда не видела столь неприкрытого проявления любви.

— Пятьдесят три года в браке, — сообщает он мне. — Сегодня у нас годовщина. Четверо детей, тринадцать внуков. Желаю вам того же от всего сердца!

— Спасибо. Могу ли я еще быть вам полезна?

— Нет, спасибо, юная леди. — Его слова аккуратны, нежны, они мягко падают между нами, как спелые летние фрукты. Люди так уже не разговаривают. — Заказ тот же, как мы договаривались. Спасибо.

Пятьдесят три года. Это примерно столько же, сколько в браке мои бабушка и дедушка. Разносчик приносит только что вымытые и отполированные приборы, и я, раскладывая их, бросаю быстрый взгляд на мистера и миссис Бэрроу. Он просит Тима дать плед и укутывает ей плечи; она намазывает кусочек хлеба маслом, ломает кусочек пополам и подает ему половинку. Параллели идут против моей воли: дедушка отвлекает бабушку от еды, чтобы она принесла еще хлеба; бабушка измеряет дедушке давление; бабушка стирает руками дедушкины вещи, потому что из-за скупости он не хочет купить новую стиральную машину; дедушка придумывает бабушке какое-то прозвище и глупо улыбается.

— Очень они симпатичные, эти мистер и миссис Бэрроу. Каждый год отмечают годовщину у нас, по крайней мере с тех пор, как я здесь работаю.

Только сейчас припоминаю, что имя Тима упоминалось в бронировании.

— Вау! Каждый год в одном и том же месте?

— С годами людям все больше нужны такие оазисы, в которых можно спрятаться от мира. Особенно от такого, как теперь.

— Тим, можно у тебя кое-что спросить?

— Тебе можно спросить что угодно.

— Бэрроу… он слепой? Мне кажется, он видит.

— Нет, он не слепой. Его имя тебе о чем-нибудь говорит?

— Нет.