— Подними ноги! — прерывает мои мысли Тим. — Каждый раз, когда пересекаешь границу штата, надо поднимать ноги.

Мы оба приподнимаем стопы от пола машины. Въезжаем в Нью-Джерси. Тим смеется.

— Добро пожаловать в жопу Америки.

Яна

Жара невыносима. Дни выжигают все, а ночью царствуют жестокие дунайские комары.

Вроде и Дунай, большая вода, а прямо смерть, говорит бабушка.

Дедушка добавляет, что по этой реке все европейское дерьмо плывет в Болгарию, задницу Европы.

С тех пор как папа ушел, мама каждое лето до окончания школы отправляет Яну к бабушке и дедушке. Девочка ездит на участок собирать горох, вишню, абрикосы и персики. Либо это, либо ее запирают в квартире в жарком провинциальном городке. По дороге они с дедушкой покупают мешки с сахаром в продмаге, где полно дешевого китайского барахла и дешевых продуктов, потому что их привозят прямо из порта. Фрукты и ягоды собирают, разрезают, сразу вынимают крупные косточки, бабушка бросает половинки в огромные чугунные тазы и заливает их водой, чтобы вылезли все червяки.

Лето покрасило щеки толстых ягод вишни. Солнечные зайчики играют с резной тенью и ветром, гоняются друг за другом по воде. Девочка лежит прямо в пыли, положив голову на сомкнутые пальцы, и смотрит на край таза. Вот, значит, как всякие букашки видят мир. Муравьи и клопы-солдатики подползают к воде, чувствуют опасность и отступают. Червяки, выгнанные из своих затопленных домов, корчатся и катаются по металлическому дну. Как много маленьких трагедий в такой приятный день.

Вишню с лотка можно есть спокойно, объедаться, не вынимая червей пальцами, как приходится делать, когда она ест прямо с дерева.

— Живот заболит, — говорит дедушка. Он умеет из радости достать плохое.

Почитать книгу?

Глаза устанут, и придется очки носить, говорит дедушка. И мужа не найдешь, потому что никто не захочет взять такую, четырехглазую.

Покататься на велосипеде?

Какой-нибудь пьяница выскочит из-за поворота, собьет ее и уедет. А ему потом ее хоронить? Дурында такая, вообще не думает, как тяжело им.

Поиграть с мальчишками?

Дедушка обязательно пройдет мимо, бросит на них страшный взгляд, поднимет черную руку с большими, как рога, пальцами и трижды сомкнет средний и указательный пальцы, как будто это ножницы. Пусть знают, что с ними будет, если они что-то с ней сделают.

— Дай ей поесть, пока сладко, — отзывается бабушка.

— Мне жалко червяков. Посмотрите, как они корчатся, — говорит девочка.

— Они хорошо жили, ели от пуза, теперь наша очередь.

Бабушка строит пирамиды из банок и пыхтит от жары. Девочка вспоминает мамины слова, что бабушка — единственный человек на Земле, который может выносить дедушку.

Он бросает на них хмурый взгляд из-под черных бровей. Она вспоминает, как совсем в детстве сказала ему, что он похож на цыгана, и дедушка страшно рассердился, непонятно почему, — ведь он был такой же смуглый, как и цыгане. Теперь он сидит в теньке, сгорбившись, на большой деревянной катушке, его колени почти на одном уровне с ушами, и распрямляет края старых крышек от банок. Однажды она спросила, почему не купить новые, и это его разозлило. Его злило все. Она вытягивает руку и берет несколько жестяных крышек. Ей нравится водить ногтем внутри по розовой резинке, которая пахнет прошлогодними компотами.

Вскоре бабушка выбросит дохлых червяков. Затем высыплет на ягоды два пакета сахара, зальет водой, достанет большой половник (почти вдвое больше того, что для супа) и разольет все по банкам, которые дед закроет расправленными крышками. Они поставят банки в большой черный казан, под которым дедушка разожжет огонь и возле которого бабушка будет пыхтеть еще громче, два-три часа, в самую жару. Так рождается любимый вишневый компот, который они откроют зимой, когда на десерт больше ничего не будет.

Девочка встает и идет к вишневому дереву, ветви которого охватывают весь двор, тянутся вдоль забора, нависают над крышей дома соседа и роняют косточки ему в водосточную трубу. Дом деда Георгия новый, белый и красивый, с терракотой; не как их, на стенах которого видны кирпичи: дедушка обещал их замазать и побелить еще тридцать лет назад. Если залезть на вишню, то с нее видна вся деревня, серебристые капилляры реки, затем граница с густым румынским лесом и постоянно шумными галками. Старое дедушкино радио ловит больше румынских станций, чем болгарских.

— Когда мы вернемся в город? — спрашивает она.

— Может, мы вообще сегодня не будем ночевать дома, милая, — отвечает бабушка. — Работы много.

Вокруг нет других детей, нет мам и пап — только старики. Кто-то из соседей здесь живет, кто-то приезжает только весной и летом, чтобы посадить и собрать урожай. Нет ни воды, ни телевизора. В этом году дедушка решил вырастить арбузы, и они вдвоем носят ведра с водой из колодца в поле, ведро за ведром, ходят туда-сюда, пока не польют все. Это занимает два, в более засушливые дни — даже три часа. Когда она рассказывает об этом маме по телефону, та отвечает: только твой дедушка может быть таким упрямцем, чтобы растить арбузы в пустыне. Туалета тоже нет — есть уличный сортир, в котором кишат пауки и многоножки, а в дырке звенит жужжание мух. К дому ведет песчаная дорога, по которой не ездят никакие другие машины.

— Но я хочу домой, — отвечает девочка. — Могу сама на велосипеде доехать, я же знаю дорогу, только дайте мне ключ…

— Мы не можем отпустить тебя одну, детка, ты еще маленькая. — Слова готовы еще до того, как она просит.

— Я не маленькая, мне уже почти четырнадцать лет! С Софии сама хожу в школу уже целый год! — возмущается она.

— Нельзя, детка, нельзя. Потерпи еще немного, поди поиграй наверху, почитай какую-нибудь книжку, журналы твоего дяди, вот и время пройдет…

— Не хочу больше там сидеть, хочу поехать в город, к ребятам. Я буду там и подожду, пока ты вернешься домой…

Оплеуха обжигает ее слева. Девочка слышит бабушкин голос приглушенно. Дедушка поднимает ее с земли за бретельки майки, тащит на второй этаж, толкает в комнату и захлопывает металлическую дверь. По ту сторону остается звяканье его огромной связки ключей. В полумраке комнаты девочка встает. Снимает влажные штаны и белье, переодевается, оставляет одежду в углу по негласному соглашению с бабушкой, которая потом заберет вещи в стирку. Делает несколько шагов по комнате, открывает и закрывает шкафы, садится на свободную кровать — на второй сушатся пучки зверобоя. Ложится и тихо плачет до изнеможения, после чего засыпает.

Она решает, что ноги ее больше не будет на участке, но она не будет сидеть и в квартире, где тараканы ползают даже днем; крики и смех ее друзей под окном невыносимы, невыносимо и кабельное телевидение, она уже выучила наизусть все песни с MTV и VH1. Она использует свое одиночество, чтобы составить идеальный план. У нее появилось чувство чего-то нового, что давит ей на грудь и душит по ночам. Она постоянно носит в себе какую-то тревогу, вздрагивает от всего, однажды даже чуть не проглотила во сне язык, но бабушка успела ее спасти.

Впервые в своей жизни она ненавидит. Ненавидит маму, которая рассказывает ей, что не выносит своих родителей, но все равно отправляет ее к ним каждое лето. Ненавидит бабушку и дедушку из-за их глупых правил и из-за того, что они будто и не слышат, о чем она им говорит. Ненавидит, что ее постоянно обвиняют в том, чего она не делала и о чем даже не думала. Ненавидит их страх перед несуществующими опасностями и сплетнями. Никому ни до кого нет дела, все слишком заняты собой. Она никогда не лгала, но они все лжецы, поэтому видят в ней себя. Она никогда не делает ничего плохого, но они не признают своих ошибок, поэтому обвиняют в них ее. Занятые своими закрутками, они воображают, что сделают компот и из нее — закатают ее крышкой, расправленной в восьмой раз, сварят в казане, и она получится именно такой, какой они хотят, а затем положат ее в погреб с остальными, где она будет ждать своей очереди на съедение.

Сначала она собирает деньги. Десять левов и восемьдесят стотинок — столько стоит билет на поезд до Софии по ее школьному проездному, и однажды она ловко вытаскивает их из бабушкиной сумки. Еще несколько дней она просит денег — на шоколад, жвачку, на журнал. Пятьдесят стотинок, иногда один лев, а один раз даже два лева. В это же время она тайно достает одежду из шкафа, по одной-две вещи в день, и складывает в сумку. Покупает билет за пять дней, на самый ранний поезд в 4:25 утра. Только тогда ключ вставлен в двери, да и ночью они спят — дедушка по десять раз встает в туалет, но вообще он глухой как пень. Кроме того, рано утром никто из знакомых ее не увидит и не станет задавать вопросы. Эти доброжелатели всегда готовы посплетничать или отвернуться — зависит от случая. Она робко подходит к женщине в окошке кассы, боится, что та будет расспрашивать маленькую девочку, куда она едет, но кассирша даже не обращает внимания. Она говорит по телефону и только с досадой смотрит на мелкие деньги. Девочка прячет билет в кошелечек, который кладет под резинку юбки. Секрет убивает ее под одеждой.

Пять дней.

Бабушка остается дома, и девочке удается выбраться, но она должна вернуться домой раньше дедушки. Он не должен видеть ее на улице. У них с бабушкой есть сотни уговоров о том, что ему можно говорить, а что — нет. Она ненавидит врать, как будто делает что-то плохое. Вместе с соседскими детьми стоит на лестнице перед домом и смотрит на скопление серо-черных облаков на западе. Воздух застывает, букашки исчезают. Как только жара становится невыносимой, так что невозможно дышать, небо разверзается, и на город выливается дождь, переходящий в град. Бабушка весь вечер сокрушается, как много фруктов и овощей они не успели собрать.

Четыре дня.

Бабушка снова дома, потому что все залило дождем и делать в садах нечего. Девочке удается упросить отпустить ее на реку с другими ребятами; они не скажут дедушке, который не разрешает, потому что она непременно утонет. Мальчишки хорошо знают реку, они каждый день спасаются от жары в ее прохладной, мелкой воде, пока она изнывает в раскаленном панельном доме.

Они проходят дамбу и спускаются к заводи. Река коварна, рассказывала ей бабушка, она быстро прибывает от дождей в горах, поэтому в самой реке купаться нельзя. Все бросают полотенца и сумки рядом с местом, где поглубже, и идут обратно на дамбу. Друг за другом они разбегаются и прыгают в воду, выплывают и шлепают по мелководью, где вода доходит до колен. Тела мальчиков загорелые, поджарые, подвижные. Она же самая полная из девочек, и старенький хлопковый купальник, который где-то нашла ее бабушка, сидит на ней плохо.

Вдруг ее охватывает страх. Она думает о детях, которых однажды унесло водой несколько лет назад, обо всех других предостережениях стариков. Головы, торчащие из воды, кричат ей, уверяют, что заводь неглубокая, всего полтора-два метра. А что, если в горах был дождь и вода вот-вот придет? Самый смелый из ребят ныряет, достает со дна камешек и победоносно его показывает. Она делает вдох и закрывает глаза. Делает несколько шагов назад по горячему песку, сухая трава колет ей подошвы. Считает до трех — один, два, три, разбегается, и ей кажется, что на целую вечность застывает в воздухе перед ударом холодной воды. Ее нога поднимает тину на дне коричневым облаком, и ее голова прорезает поверхность воды, на которой плавают смех и крики и среди которых она слышит свой голос. Она прыгает еще бесчисленное количество раз. Двигается как никогда, толкается, смеется вместе со всеми, они гоняются друг за другом, дразнятся. Каждый принес из дома что-нибудь перекусить, еда тщательно упакована чьей-то мамой или бабушкой. Те, кто соврал, куда идет, стащили что-то из шкафов или потратили последние стотинки в магазине. Они стелят полотенца и кладут на них бутерброды с брынзой и яйцом, баницы, чипсы, соки, мармеладки, едят, моют жирные от еды пальцы в реке и снова прыгают в заводь. От усталости еда вкуснее, девочка быстрее наедается, ест не от скуки, и этот настоящий голод лучше, как будто она впервые чувствует соленую прохладу брынзы, мягкость хлеба, сочную мякоть помидора. Она ложится на полотенце и смотрит на водяные жемчужинки, которые подрагивают на ее коже.

Три дня.

Снова под замком. Она переключает каналы — ничего интересного. Проводит пальцем по корешкам книг: либо школьная программа — «Под игом», «Дядюшки», либо «100 великих болгар», «Советы садоводу»… ни-че-го. Она перечитывает несколько разноцветных журналов, ест, не чувствуя вкуса, к трем часам сдается жаре и ложится в спальне. Она ворочается в кровати, ей неспокойно. Стрелки часов двигаются очень медленно. Жарко. Она раздевается. Чувствует себя виноватой за это, но она одна дома, пусть. Все бы отдала просто за то, чтобы поговорить с кем-нибудь.

Два дня.

Мама Поли нашла в стиральной машине мокрый купальник и наказала дочь. Ее длинные блестящие волосы острижены, голова обрита почти под ноль, как у мальчишки. Они грызут семечки у подъезда и болтают о том, как ненавидят всех родителей. Девочка хочет рассказать о своем плане, но ничего не говорит. Верить нельзя никому.

Один день.

Бабушка относится к ней с таким вниманием, что она начинает колебаться, чувствует себя виноватой: как же убежать, зная, что им будет больно? Но зачем ей думать о них, если они не думают о ней? Они говорят ей, что любят ее, но любят не ее, а собственные устаревшие правила и страхи. Для них забота — это ключ, колпак. Нельзя любить человека, о котором ты ничего не знаешь.

Меньше двенадцати часов.

Дедушка всхрапывает, сидя с открытым ртом перед телевизором, его верхний протез спадает с десен, и кажется, что у него два рта. Бабушка складывает стол, стряхивает скатерть на балконе, ставит грязные тарелки на кухонный стол: завтра утром она оботрет их кусочками хлеба, которые зальет водой, — для собак. Говорит девочке, что пора ложиться. Бабушка с дедушкой спят в разных комнатах. Они чистят зубы, девочка заглядывает под кровать, где лежит сумка с собранной одеждой. Кот трется об нее и выходит на балкон. Кот! Она прячет его еду и воду, чтобы он не ел перед дорогой.