Дорога кормит, продает, дает ночлег, предупреждает, заманивает, проповедует. Взрывы рекламных слов чередуются с зеркальными солеными озерами, маленькими рощицами, бесконечными полями кукурузы и рапса. Мы проезжаем мимо полуразрушенных одноэтажных домов с припаркованными во двориках пикапами, и я думаю, каково это — выйти за дверь и ступить прямо на шоссе, жить с дорогой, на дороге, быть окруженным всем и ничем одновременно.

Мы останавливаемся у одного такого прогнившего дома с выбитым окном, которое кто-то закрыл куском картона. На картоне что-то написано, видны буквы А, Т, В, О и половинка Р. Чистые только стекла первого этажа, на втором окна заколочены досками. На веранде грязного бирюзового цвета стоит обшарпанный стул, рядом с ним бормочет радиоприемник. Мы идем по стрелкам на покосившемся электрическом столбе: «Не проезжай мимо», «Персики», «Сливы», «С собаками можно», «Вход», «Не загораживай проход»… Мы идем к маленькой пристройке справа, где стоят в ряд несколько ящиков с персиками, помидорами и дынями. Толстый мужчина в комбинезоне приделывает что-то к фасаду — вывеску в форме банки красного цвета с надписью «Джем».

— Это жена делает. Она сейчас на заднем дворе, рисует дыню, — говорит мужчина, растягивая слова. — Как вы? У нас отличный клубничный джем, только что сварил, даже еще не звонил в свои рестораны.

На курорте бесчисленное множество ресторанов, и их шеф-повара постоянно соревнуются друг с другом. Один из признаков качественной работы, как уверяет наш шеф-повар Том, это часы, проведенные в поисках лучших во всем штате продуктов. Все, что растет на деревьях и что выращивается руками человека, считается роскошью. По всей равнине живут и работают мелкие фермеры. Их выжившие за несколько поколений угодья находятся под осадой больших компаний, чьи земли их окружают. Что бы сказала моя бабушка, если бы узнала, что банки, которые они так упорно закатывают каждое лето по старой, со времен социализма привычке, могли бы принести им целое состояние, если бы она родилась в нужном месте. В детстве нам было наплевать на бабушкину овощную закуску — лютеницу, мы выпрашивали у родителей кетчуп из «Макдоналдса». Может быть, когда-нибудь американские дети будут выпрашивать у своих родителей лютеницу.

— Мы не по работе, едем в Филадельфию, — сообщает Тим. — Но я знаю, что у тебя есть чем поживиться, и хотел бы взять что-нибудь в дорогу. А может, мы украдем у тебя немножко джема.

— Крадите, главное — заплатить не забудьте, — улыбается мужчина. — Если выберете что-нибудь, свистните.

Мы входим в деревянную пристройку. Пахнет дыней, персиками и землей. На меня нахлынули воспоминания: суматоха Женского базара или рынка «Димитра Петкова», прилавки возле церкви Святых Седмочисленников в центре, где запахи меняются по временам года. В последнее время у меня появляется ностальгия, которая раздражает. Мы набираем корзину персиков, Тим трогает дыни, не зная, какую выбрать.

— Разве тебя не учили, как выбирать дыню? — подхожу к нему я.

— Как? — смеется он.

Я ставлю корзину на землю и начинаю постукивать по дыням. Дедушка часами ходил по рынкам и магазинам, чтобы выбрать самое лучшее, стучал по арбузам и дыням в поисках правильного звука или спорил с мясником за лучший кусок мяса, убежденный, что кто-то вечно пытается его провести, да ты хоть знаешь, сколько свиней я зарезал за свою жизнь, мамке своей объясняй… На выходе из магазина он показывал на кого-нибудь пальцем и говорил мне, что это коммунист.

— Стук должен чуть-чуть отзываться, как будто внутри пусто. Еще надо понюхать. Это не правило, а скорее ощущение.

Мы платим, он перебрасывается парой слов с фермером, мы обещаем, что расскажем о джеме, еще три раза прощаемся, кладем все в багажник и заводим мотор.

— Мне пришлось научиться закатывать банки, — говорю я, пока мы пропускаем другие машины на шоссе. — В детстве терпеть этого не могла. А теперь понимаю, что это умирающее искусство. Скоро никто не будет знать, как делать заготовки.

— Может быть, однажды, когда наступит апокалипсис…

— У бабушки наверняка где-то хранятся рецепты…

Я глотаю вину. Смотрю на еще один изгиб дороги. Мы проезжаем под эстакадой, на которой висит американский флаг. Сразу после этого зеленый знак сигналит нам, что поблизости можно поесть: «Макдоналдс», «Кей-эф-си», «Чик-фил-эй».

— Моя бабушка недавно болела, — произношу я в воздух.

— Что? Что случилось?

— Она несколько минут не могла говорить, только издавала звуки, и у нее ухудшилось зрение, но, когда ее привезли в больницу, все уже было нормально.

После успокоения — упрек.

— Почему ты не сказала?

— Не хотела. К тому же сейчас всё в порядке, так что смысла рассказывать не было.

— Ты испугалась?

— Нет. Может, немного. Не знаю. В то же время… Возможно, потому, что я далеко, такое чувство, будто меня это не касается. Словно это чужие люди. Голоса в телефоне. Знакомые знакомых.

— Ты хочешь домой? — спрашивает он.

— Нет. Знаешь, если я поеду домой, то не смогу вернуться.

— А если с ней что-то случится?

— Не знаю. Но пока ничего не случилось, это главное.

Еще одна эстакада, еще один флаг.

— К тому же бабушка всегда мне говорила, что молодые не должны жить ради старых. — Это звучит как оправдание.

— Никто не предлагает жить ради них и оставаться там. Просто исправить ситуацию, что ты не оторвана от них. Это все-таки твои родители. Человек не выбирает себе семью, но должен научиться жить с ней.

От океана нас отделяет лишь тонкая полоска земли, я чувствую соль в воздухе.

— Ты ведь не только из-за него осталась? — спрашивает Тим. Мне становится неловко, что он знает, но, конечно, скрывать такое трудно, рано или поздно все заметят.

— Нет. Я осталась, потому что не знаю, куда мне деться.

Мы сбрасываем скорость, въезжая в городок, медленно проезжаем мимо заправки «Либерти»: бело-синяя надпись на фоне красных полос.

— Нельзя вечно жить как…

— Как кто?

— Сама знаешь. Ты не вписываешься никуда.

— Там тоже не вписывалась.

— Никто тебе не говорит оставаться там. И вопрос не в том, чтобы вернуться прямо сейчас. Может быть, когда-нибудь потом.

— Когда-нибудь потом. Я хочу…

Я не знаю, чего хочу. Но не хочу жить постоянно с чувством, что мне необходимо оправдываться. Почему так, где я. Разве мы не свободны в выборе? Или просто границы опасности теперь в наших головах?

Мы выезжаем на скоростную трассу и проезжаем мимо памятника ветеранам, на котором развеваются маленькие флажки.

Избавьтесь от головокружения без лекарств

Лучшее в Филадельфии, мальчишники, акции, клуб «Риск»

— Как тебе объяснить? Рядом с ними ты даже дышишь как-то не так.

— И все же они тебе звонят, думают о тебе, наверняка скучают.

— Что за ерунда. Я просто вне их зоны влияния, и они не могут навязать мне свое мнение, которого никто не просил.

— Пора тебе повзрослеть.

— Что?

— Пора повзрослеть. Понять их как взрослых… Ты теперь сама большая, пропускай их слова мимо ушей, никто тебе ничего навязать не может… И если они раньше были такими, не значит, что и сейчас такие же. Со скольких лет ты живешь отдельно?

— С шестнадцати.

— Не думаешь, что за это время они изменились, хотя бы немного?

— Тим, без обид, но ты слишком нормальный, чтобы это понять.

Я раздражена.

— К тому же, даже если я вернусь, мне некуда пойти.

— Как это?

— У меня нет дома в родном городе. Мы с мамой имели право жить в квартире папы только до моего совершеннолетия. И все. Так что не сыпь мне соль на рану.

Тим, должно быть, ровесник моих бабушки с дедушкой. Но его ум ясный, полностью сохранный. Впервые взрослый говорит со мной как равный, слушает, что я хочу сказать. Мне с ним приятно, я не ожидала, что он сдержит обещание, которое дал еще летом, и отвезет меня в Филадельфию, Фили, его родной город. Я лучше поеду с ним, чем в Лас-Вегас или на экскурсию, организованную русскими. Еще десять человек в скрипучем минивэне, по два часа на каждом месте; сама идея такой поездки невыносима: спешка, гонка за галочками в списке, селфи, отметки на карте, десять мест за шесть дней, десять штатов за десять дней… Быстрая езда, быстрая еда, быстрые новости, быстрый секс, все быстро. Поездка не поездка, если ты не поживешь как местный, не сядешь за его стол, не посмеешься с ним, не заблудишься, не опоздаешь на какой-нибудь последний поезд. Мне хочется больших и малых историй, из которых соткана вся жизнь.

Мы въезжаем в грозу, машины вокруг нас тают в облаках белого пара, шины визжат, дождь падает на горячий асфальт и мгновенно превращается в туман. Мы снижаем скорость и едем вместе с остальными, подчиняясь стихии. Фары отражаются в указателях к незнакомым местам, где живут незнакомые люди, погруженные в свои маленькие жизни, в неведении о мире вокруг. Тим включает правый поворотник и перестраивается к повороту на Нью-Джерси.

— Не думай о себе невесть что, когда я говорю, что ты не похожа на других. Я не имею в виду, что ты особенная, — он машет рукой. — Это почти оскорбление, в наши дни все охренеть какие особенные, так что быть обычным человеком — прямо героизм… Я последний человек, который тебе скажет, что работа бывает стыдной. Но в любом случае не думай, что ты годишься только на то, чтобы мыть сортиры.

Мы молчим, позволяем молчанию впитаться в кожу, проникнуть в ткани. С хорошими людьми можно молчать. Гроза внезапно заканчивается, и солнце освещает новый указатель:

Del. Mem. Br. 2

Atlantic City 76

New York City 135

— Ты была в Нью-Йорке? — спрашивает Тим.

— Нет. Только в аэропорту. Диана была.

— И как?

— Не знаю. Говорит, они ходили по магазинам.

— По каким?

— По тем же, что и у нас, только она сказала, что там они больше. До Америки я была одно лето в Берлине, ездила еще в Вену и во Францию, ненадолго, со школой… Везде одни и те же магазины. И учителя нас всегда водили на шопинг. Главные улицы везде одни и те же — «Макдоналдс», «Старбакс», одежда… Покупаешь брелок из Вены, из Парижа, из Берлина — на всех написано Made in China. Зачем мне Нью-Йорк.

Тим улыбается.

— Мне хочется поехать туда, где можно купить что-нибудь сделанное реальными людьми. Где живут реальные люди. Не… туристы и костюмы.

Тим задумался.

— Я скучаю по контрастам юности. Все так категорично, когда ты молодой.

Я закатываю глаза.

— Нечестно говорить мне, что я не права просто потому, что еще маленькая… Мне все кажется одинаковым.

— Нью-Йорк есть Нью-Йорк, Париж есть Париж…

— Да, но из-за того, чем они были раньше. Теперь это города — торговые центры.

— Рано тебе еще становиться циником и думать, будто все везде одинаковое.

Тим улыбается, словно хочет сказать: «Вырастешь — поймешь», я отвечаю ему взглядом: «А ты думаешь, что самый умный просто потому, что старый». Солнце припекает, мы одновременно надеваем солнечные очки, трасса I-295 вливается в Джерси. Дорога делится на развязки и ответвления, ползет и изгибается в тоннели и эстакады. Небо убийственно голубое. Мы обгоняем желтый автобус, везущий кучу детей. Несколько детей машут руками, я машу в ответ. Впереди оранжевый знак, он предупреждает: последний съезд перед мостом.

Болотистые желто-зеленые берега резко заканчиваются; вода блестит, как битое стекло. Тим перестраивается на самую левую полосу моста; если я высуну из окна руку и брошу камешек, он упадет в воду. Я высовываю руку, делаю ею волны, затем опускаю стекло до конца и вытягиваю наружу голову. Ветер треплет мне волосы, как в дурацком американском фильме, только это мой фильм. Я позволяю себе погрузиться в клише, я счастлива.

— Ты знала, куда тебя отправят работать, до приезда?

— Нет. Тебе предлагают работу, в ты просто отвечаешь «да» или «нет». Иногда уточняют, что есть поблизости — достопримечательности и все такое.

— Нет ничего случайного. Не слушай, когда тебе говорят о «медленном, бесславном Делавэре», — продолжает Тим, — эта река вскормила Америку.

И он начинает сплетать уже свои истории. О первых поселенцах из Европы, для которых вода стала дорогой вверх, к сердцу новой земли; об индейцах ленапе, которые смотрели на пришельцев с берегов реки, называвшейся «Быстрый поток» на их давно исчезнувшем языке. Нет ничего печальнее мертвых языков, в которых похоронен целый другой мир. У них, индейцев ленапе, было матрилинейное общество, рассказывает он, наследство передавалось по материнской линии, а семья жила рядом с родителями женщины, в одном доме собиралось до четырех поколений. Брат матери был важнее для детей, чем отец, потому что связан с матерью кровным родством. Отец же фактически из другого клана.

— А они еще остались? Эти ленапе, — спрашиваю я.

— Нет. Все переплавлено. То, что осталось, уже совсем другое. Это смесь племен и традиций. Хотя тоже кое-что. Тоже выживание.

Выживание. Одно из самых родных слов. Я невольно вспоминаю своего другого дедушку, который рассказывал о своей реке Искыре и Искырском ущелье на месте доисторического моря. В скалах ущелья есть раковины — кусочки окаменелого времени. Дедушка рассказывал о побеге прапрадедушки моего папы, который пришел откуда-то из-под Велико-Тырново, — его история уже почти легенда, сказка, передаваемая из поколения в поколение. Он убил двоих турок, которые изнасиловали его жену Катину. Катина повесилась… Но об этом мой прапрапрадед никогда не рассказывал, семья только догадывалась, говорил дедушка. Прапрапрадед с пятерыми детьми прошел через все Балканские горы с мешком одежды на спине и горстью монет, завязанных в платок в кармане. Он искал, где построить новый дом, и наконец остановился на склоне в тени горы Грохотен, названной в честь рева горной реки и частых гроз, которые эхом отражались от горы. Там, наверху, он построил дом. Дети выросли и женились, город внизу рос, родились пять моих прабабушек, каждая получила в наследство по одной из тех монет, которые мы до сих пор передаем из рук в руки вместе с этой историей… Я помню одну из монет почти как во сне. Она огромная в моей детской руке. Такое далекое воспоминание, что даже не уверена, не приснилось ли мне это. История предков, которых я никогда не видела даже на фотографии, вроде и маленькая, а на самом деле большая, человеческая, такая же болгарская, как и турецкая, индейская, американская… История слабых, бегущих от сильных. Одни люди правят другими силой невыносимого произвола, от которого нас спасают красивые слова: справедливость, память, честь, — все человеческие выдумки, без каких не выжить в реальности суровой истины. От Балканских гор до залива Делавэр земля согревает кости побежденных и забытых.