Ей не дают меня подержать после родов, уносят далеко. Ей больно, она чувствует, как тело плавится на столе. Ей холодно, она хочет, чтобы ее просто оставили умереть в покое. Хотя бы так.

2.

Время 4:33 утра, наконец начинаю дремать. Перерыла весь «Гугл»: «авария», «Бетани-Бич», «Прибрежное шоссе», «супермаркет», «перекресток». Ничего. Может быть, в местном издании, в маленькой газете? Ничего. В твиттере, фейсбуке? Ничего. Поисковики выдают старые результаты.

14 августа 2011 года.

В воскресенье вечером 24-летняя велосипедистка из Польши, живущая в приемной семье в доме рядом с пляжем, была сбита автомобилем. Девушка ехала по встречной полосе и столкнулась с автомобилем, остановившимся, чтобы заехать на парковку супермаркета, сообщает полиция. Девушка была без шлема. Ее доставили в больницу «Кристиана» в Ньюарке с тяжелой черепно-мозговой травмой.

7 июля 2014 года.

…Авария произошла около восьми часов вечера в воскресенье, 6 июля 2014 года. Водитель грузовика, мужчина средних лет, житель Бетани, сбил 19-летнюю девушку из Венгрии, которая ехала по полосе аварийной остановки Прибрежного шоссе… К моменту публикации неизвестно, сообщили ли об инциденте семье пострадавшей.

20 сентября 2014 года.

Андреа Беатриче Роман приехала в Соединенные Штаты из Румынии этим летом для сезонной работы в гольф-клубе Бетани. Она разносила тарелки на банкетах гольфистов. Девушка ездила до места работы на велосипеде, как и сотни иностранных студентов, которые трудятся на пляжах Бетани в туристический сезон. На автостраде легковых машин и грузовиков в разы больше, чем велосипедов. На своем скромном красном велосипеде она также ездила на пляж, в кафе и магазины.

Девушка планировала остаться здесь до октября — поработать и отдохнуть. «Она была очень активная, — говорит ее соседка по комнате, 28-летняя Андра Валле. — Никогда не сидела без дела. Всегда была чем-то занята».

И вот 27 августа страшная авария положила конец беззаботному американскому лету Роман. Сейчас она в реанимации больницы «Кристиана», куда ее госпитализировали после того, как велосипед врезался в скутер на шоссе недалеко от «Кей-марта». Друзья и коллеги, постоянно навещающие ее, говорят, что столкновение привело к черепно-мозговой травме. Хирурги провели три операции, но Роман утратила способность говорить. Тем не менее она отвечает на вопросы и сообщает о своем состоянии с помощью записок или движений рук и ног.

Многие из тех, кто поддерживает Роман во время ее восстановления, — выходцы из стран Центральной Европы. Они работают сверхурочно, чтобы оплатить больничные счета Роман. Каждую осень на морских курортах работает около 5000 иностранцев. В высокий сезон бизнес рассчитывает на них, Некоторые приезжают сюда, будучи студентами, а затем устраиваются в Америке. По их словам, езда на велосипеде становится все опаснее. Они пытаются предупреждать своих младших соотечественников, но безуспешно: велосипед остается самым дешевым средством передвижения.

«Каждый год происходят аварии. Каждый год кто-то погибает».

Я засыпаю с чувством, что это невозможно. В Америке такое не случается.

ночь

Как тебе объяснить, каким было мое детство? Ты ничего не поймешь.

Проще составить список того, чего в нем не было.

Не было большой полки с видеокассетами «Диснея», как у Лины, у которой к тому же были светлые волосы и голубые глаза. Будто нарочно. В Болгарии все девочки хотят иметь светлые волосы и голубые глаза. И всем мальчикам нравятся такие девочки.

Не было у меня и красивого пони, как у нее, из «Макдоналдса». Он жил в розовом домике в форме сердечка. Пойти в «Макдоналдс» было роскошью, бабушка водила меня раз в месяц, когда получала пенсию. Однажды я нашла игрушечную лошадку, плоскую, почти двухмерную, наверное из набора солдатиков или чего-то такого, и сделала ей домик из пустой баночки от крема «Здраве». Лина была впечатлена, а я уговорила ее обменяться. Потом я отказалась вернуть ее пони, и мы надолго поссорились.

Не было у нас машины (отец ездил на старом «вартбурге», который он продал, я прокатилась в нем лишь раз; потом появился синий «ситроен», который исчез еще быстрее). В Болгарии иметь автомобиль — это большое дело. Других детей возили в школу на машинах, а я мерзла в трамваях. Со мной ездил только один мальчик из моего класса, его отец умер от рака. Не знаю, из-за трамвая или из-за того, что у нас обоих отсутствовали отцы, но я была влюблена в него аж до восьмого класса.

Не было денег на шоколадки. Не было денег на море. Не было денег на лыжи.

Не было хороших тарелок и чашек. Только разномастные, выжившие из побитых сервизов. Сервиз, подаренный родителям на свадьбу, берегли для особого случая, который так и не наступил. После развода мама выкинула сервиз в мусор.

Так же было и с заплатанными разноцветными простынями и со старыми шерстяными одеялами, пропахшими временем и чужими телами.

Хорошая одежда и обувь, ужины по пятницам в ресторане с друзьями и их детьми (у мамы не было друзей, у папы не было друзей), красивые куклы Барби…

Не было кабельного телевидения. Не было компьютера. Работала только левая колонка старого радио, мама включала «БГ Радио», и мы обе пели и танцевали, танцевали.

Не было новой мебели: соседи отдавали нам старую, а мама обклеивала ее пленкой под дерево, чтобы она выглядела новой.

Соседи также отдали нам старые комиксы своих дочерей — все выпуски «Микки Мауса». Так я научилась читать, мне было четыре или пять. Когда потом мама сдала их в макулатуру, я плакала от ярости. Мы тогда начали собирать всю бумагу: брошюры из магазинов с фото вещей, которые мы не могли купить, мои старые детские рисунки, даже сдавали книги из дома.

У нас было одно и то же детство, у тебя в Болгарии, у меня здесь, говоришь ты.

«Микки Маус», «Макдоналдс»…

Американское детство, но б/у.

Бабушка и дедушка присылали нам из деревни рис, картошку, капусту, свиные отбивные и кроликов. Ах да, еще тюря… Знаешь, что такое тюря? Не знаешь, откуда тебе знать. Хлеб, брынза. Заливаешь водой. Или чаем из липового цвета. Если повезет — молоком. Я просила бабушку сминать кусочки хлеба в шарики, чтобы они становились плотными.

Ну и гадость, говоришь ты.

Ты пробовала это сейчас, во взрослом возрасте?

Это невозможно. Для этого тебе должно быть пять лет… И все же я была счастливой.

Я не знала, насколько мы были бедны, пока не выросла.

Теперь мама отправляет деньги из Германии бабушке и дедушке и раздражается, потому что, как ни спросит их по телефону, что они едят, они отвечают: тюрю.

Я им сотни левов шлю, говорит, а они всё на хлебе и воде сидят.

Столько лет у них ничего не было, теперь появилось, и они не знают, что с этим делать.

Лили

Завезут ли теплую обувь на зиму?

Завезут ли хлеб?

Яна, дай бог, чтобы ты никогда не задавала себе этих вопросов.

Моя девочка, девочка, маленькая белочка, напевает папа.

Мама ходит по магазинам, потому что я хочу есть.

Мой беспощадный плач напоминает им об их ошибке — завести ребенка здесь и сейчас. А может быть, и вообще.

Папа кормит меня размоченным хлебом — отрывает корки, разламывает мякиш, остаются только рваные хлебные облачка. Затем он кладет их в горячую воду и ждет, пока они размякнут.

Жизнь покрылась плесенью от нищеты. Они чувствуют ее в еде, в простынях, в обуви, в трубах. Мама терпеть не может дураков, которые болтают о новых гербах и новых национальных словах. У нее свои такие есть.

Смирение

Ей хочется, чтобы папа разозлился и от злости хотя бы чашку разбил. Он молчит, докуривает старые окурки, тупо смотрит на экран, пока она ходит в поисках еды. Когда она кричит на него, он молчит. Она давит еще сильнее. Должно же в нем быть что-то живое, что может бороться. Чтобы боролась не только она.

По телевизору показывают одни и те же прокуренные желтые лица, тела в черных пальто. В квартире появляются чужие люди, от места работы — какие-то друзья его отца, отставники из охранки. И мама и папа знают, что происходит что-то нехорошее, но не спрашивают что. Им неинтересно, у них есть дела поважнее. У них ребенок — надо как-то крутиться.

Она не перестает думать о чашке. Почему он не покажет, что у него есть характер. Выставить этих ментов из гостиной, раз уж он такой революционер. Дверь постоянно открывается и закрывается, я беспокойно кряхчу в тени чужих людей. У мамы очень много молока; она едва достает грудь из посеревшей майки с дешевым кружевом, как вдруг на кухню по ошибке заходят какие-то толстяки в спортивных костюмах. Они брезгливо отшатываются, а она говорит им, что здесь живут люди. Потом вешает старую больничную простыню там, где коридор ведет на кухню: мы спим на кухне.

Еще одно национальное слово мамы:

Нищета

Несущая балка в душе отца треснула. Ему снятся кошмары, там его настигает прошлое. Он не представлял себе ни орущего ребенка, ни свою жену такой: с фиолетовыми жилками на груди, с губами, уже окруженными морщинами, с седыми волосами в двадцать семь лет. Он никогда не представлял себе мир таким.

Она смотрит на себя в зеркало и думает, что это не может быть она. Наверняка тело не ее: чужое, незнакомое. Она не смогла бы прожить ни секунды, если бы это оказалось ее тело.

Третье слово:

Тюрьма

По телевизору показывают, как журналистка застала министра внутренних дел Любомира Начева на конкурсе красоты, в то время как люди убивают друг друга на улицах. Мама не может оторвать глаз от манекенщиц, которые по очереди выходят из-за стола. Длинные, красивые белые тела, блестящие волосы, влажный взгляд, слой косметики на лицах. Одна из них возвращается откуда-то с выпивкой, садится в кресло рядом с министром и начинает поправлять челку, глядя куда-то вдаль.

— Министр подал в отставку, — сказал через несколько дней папа.

Она кормит ребенка, он снова уставился в экран.

— Ну и что? Придет новый, такой же.

Теперь эти девушки, должно быть, сидят где-то еще, думает моя мама, за таким же столом с безвкусной скатертью, а какой-нибудь другой толстяк — хозяин завтрашнего дня, смердящий сигаретами и соленым потом, — собирается легко и без усилий раздвинуть им их идеальные ноги.

3.

Дождь разогнал отдыхающих, которые в противном случае поглощали бы на набережной сладкую вату, пончики, пиццу на толстенном тесте и газировку из огромных стаканов. Даже чайки попрятались. Я слышу, как в соседнем с магазином зале пищат автоматы с играми. Снаружи под навесом остались всего несколько скучающих туристов. Стоят, склонив головы над телефонами, и ждут, пока ливень прекратится. Они похожи на усталые цветы.

Нас четверо. Магазин находится в конце набережной, переходящей в пляж. Мы продаем сладкий попкорн и соленые конфеты — всякую дребедень, как говорит мой дедушка. Рано или поздно все проходят через «Кэндиленд» и покупают пару упаковок конфет или ведерко попкорна. В конце смены растаявшие леденцы, полосы масла и пятна кетчупа, горчицы и майонеза на асфальте у входа напоминают картину Поллока.

Когда работы нет, как сейчас, я смотрю, как в дюнах колышутся травы. Полицейский ушел около часа назад, но я все еще чувствую взгляды у себя на затылке. Еще до обеда о происшествии узнал весь городок.

— Здрасте, — перебивает мои мысли подросток из тех, что слоняются здесь постоянно. Он смотрит куда-то мне за спину. — Какой у вас есть попкорн? Показываю ему на пластиковые ведерки справа.

Здравствуйте! Есть маленькая порция — пять долларов, средняя — семь пятьдесят, большая — десять и джамбо за пятнадцать долларов.

— Ага, — какое-то время он смотрит на ведерки, открыв рот. — А сколько попкорна в джамбо? По сравнению с большой. Примерно.

— Прошу прощения, я не поняла. Могу сказать примерный вес, сейчас, у меня записано…

— Нет, сколько штук, я хочу знать.

— Сколько штук попкорна?

— Да.

— Э-э… Вы не могли бы подождать, спрошу у менеджера?

— Окей, без проблем. — Он уткнулся в телефон еще до того, как закончил фразу.

— Стэн, последишь тут?

Стэн только что зажег горелку под котлом, чтобы перемешать очередную партию попкорна. Я иду в служебную часть магазина, поднимаюсь по лестнице на второй этаж.

Наверху только Алина, жена владельца. Она занята своим обычным делом — рисует эскизы новых конфет и шоколадных фигурок. Все они одинаково нескладные.

— Алина, извини. Там клиент спрашивает, сколько попкорна помещается в ведро.

Она всегда смотрит так, будто ты работаешь на ядерном реакторе и совершил роковую ошибку.

— В смысле? Ты что, не показала ему размеры?

— Нет… нет, в смысле, я показала, но он спрашивает, сколько попкорна… по количеству… сколько штук в одном ведре.

— Что за кретины! Скажи, что мы наполняем ведерки до краев. Потом пусть на хрен идет. Нет, знаешь, скажи ему, что он может посчитать сам, потом вернуться и сообщить.

Я жду, пока она посмеется над своей остротой. Если я действительно так скажу, меня увалят.

— Подожди, подожди… — говорит она наконец. — Я спущусь с тобой.

Для Алины нет ничего важнее, чем продажа попкорна и конфет. Думаю, этим она обязана гремучей смеси американского капитализма и восточноевропейской жадности. Нам позволяются самые короткие перерывы, за походом в туалет следят — камера висит прямо возле сортира, — но, если хочешь сам попробовать конфеты, вот тебе щедрая скидка в пять процентов. За любой ошибкой следует наказание, а поскольку ошибаюсь обычно я — в основном из-за неумения показать свою увлеченность продажей попкорна и конфет, — то и наказания знаю лучше всех. На самом деле мне даже больше нравится чистить унитазы — в компании, возможно, других таких же отверженных, чем притворяться, будто интересно знать, сколько штук попкорна в ведерке.