Маме
Каждый следующий погребает себя на могиле прежних, возводя этот холм.
Если материнство — воплощенная Жертва, тогда удел дочери — олицетворять Вину, которую никогда нельзя искупить[1].
Я спокойна только тогда, когда одна. Так говорила мама. В детстве я ее за это ненавидела, ведь «одна» означало без меня. Теперь мне страшно от того, как хорошо я ее понимаю.
Мои мысли отвлекает что-то светлое в ночном сплаве неба и асфальта. Я прищуриваюсь. Посреди проезжей части белеет кроссовка. Взгляд скользит вперед, и я замечаю тело. Шорты, толстовка, браслет из ракушек на ноге, длинные распущенные волосы. Красная машина дожевывает велосипед. Должно быть, это случилось только что, а я не видела: задумалась о прошлом. Машины стоят друг напротив друга по обе стороны перекрестка, двигатели рычат, светофор продолжает бессмысленно отмерять ритм в замершем вечере.
Единственная дорога в городок — шоссе 1А, ответвление огромной трассы, тянущейся через весь штат Делавэр до границы с Мэрилендом. Те, кому не повезло жить за чертой города, добираются на работу на велосипедах по шоссе. Я предпочитаю ездить по ночам, когда на трассе спокойно. По утрам все торопятся, пробки растягиваются на километры, солнце безжалостно жжет кожу, машины извергают горячий воздух, как разъяренные механические звери. А вечером дорога почти пустая. Мимо проезжают одинокие машины; ими управляет ритм нескольких светофоров в городе. Затем начинается шоссе. В Америке другие расстояния, все крупнее, мир здесь как будто раздулся. Заведения и магазины почти все закрыты. Работает лишь несколько круглосуточных дайнеров. Каждый день я проезжаю три перекрестка; последний, на котором я сейчас, самый неприятный. С полосы для аварийной остановки надо вырулить на крайнюю левую из пяти, только тогда успеваешь проскочить на зеленый свет. На самом перекрестке надо ехать в гору, ржавые звездочки моего велика этого терпеть не могут. Обычно я перевожу дух только после перекрестка, рядом с флагом, который полощется на ветру. Флаги здесь повсюду.
Все мы ждем, что девушка поднимется.
Ставлю велик на тротуар. По-прежнему смотрю на девушку, но я уже будто и не я — исчезаю, как туман, который разгоняет ветер. Я здесь, но никто меня не видит, никто больше ничего не видит.
Ночь вспыхивает синими и красными огнями. Следом за скорой помощью приезжает полицейская машина. Резко тормозит и перегораживает перекресток. Из нее выходит регулировщик, который будет перенаправлять остальные автомобили. К девушке склоняются парамедики. Я вижу еще троих полицейских, двое направляются к своей машине, в которой виден только силуэт. Третий машет мне рукой.
— Мисс? English?
Я качаю головой.
— Вы не пострадали? Это не ваша подруга?
Киваю.
— Вы не говорите по-английски? Вы знакомы? Можете хотя бы сказать, как ее зовут?
— Нет, — голос у меня почему-то хриплый, — нет. Я говорю по-английски. — Снова киваю. — И я ее не знаю.
— А… извините, не понял сразу. Вы не пострадали? Вы целы?
— Все нормально.
— Вы видели, что случилось?
— Не знаю… нет. Нет. Я подъехала позже… Она выживет?
— Не знаю. Врачи сделают все, что смогут. Так вы ничего не видели?
— Нет. Только… только кроссовку, вон там.
— Где вы живете?
— Там.
— Я имею в виду адрес. Вас нужно отвезти домой? Вы в порядке?
Стараюсь не смотреть в сторону девушки. Боковым зрением замечаю, как двое парамедиков вытаскивают носилки, а двое других укладывают ее распластанные руки и ноги вдоль тела.
— Извините. Я живу за супермаркетом. Здесь налево, затем направо. На Эйрпорт-роуд. Напротив «Уолмарта».
— Вы доедете домой самостоятельно? — Он оглядывается назад. Собирается позвать другого полицейского. — Я попрошу их вас подвезти. Или хотя бы проводить.
— Нет, нет, спасибо… Не надо, правда. Только…
— Что?
— Могу я повернуть сейчас? В смысле, здесь… Можно ли повернуть, объехав машину скорой помощи?
Он смотрит на меня, и я представляю, что он думает. Вдруг вижу себя со стороны: шорты, толстовка, липкие от сахара и сиропа кроссовки. Для него я выгляжу точь-в-точь как та девушка. Она не американка, это точно. Американцы не ездят на великах по шоссе в полночь.
— Конечно, можете повернуть. Хотите, я пройду с вами по дороге?
Я киваю.
Мы обходим место происшествия — так полицейский называет перекресток. Я вполуха слушаю бормотание рации. Отсюда не видно ничего. Прежде чем отпустить меня, он записывает мои данные и где я работаю. Я называю ему только одну работу. О другой нас учили не распространяться.
— Спокойной ночи, — говорит он.
— И вам. Спасибо. — Потом я вспоминаю: — Извините… извините! А кто-нибудь заберет кроссовку?
— Что-что?
— Кроссовку… Ее кроссовка отлетела на другой край дороги. Надо ее забрать… Ей ведь понадобится.
ночь
Мы встречаемся посреди мирового хаоса. Между нами нет ничего и никого — ни людей, ни континентов. Мы еще не знаем, но эта первая ночь — наша лучшая ночь вместе. Мы сидим рядышком на посту спасателя, высоко над пустым пляжем. Луны нет; темно так, что если кто-то придет со стороны курорта, то он услышит только голоса и их рассказ о жизни. Здесь и сейчас мы друг для друга — самые юные, совершенно незнакомые и поэтому такие волнующие. Мы медленно растворимся друг в друге, дадим накопленному времени подышать. Каждый — пришелец во вселенной другого. У нас есть только общий язык и ночь.
Он достает две сигареты, зажигает их и подает мне одну. Дым рисует знаки вопроса на синем холсте ночи.
Кто ты такая?
Откуда ты приехала?
Как оказалась здесь?
Роды
Я навсегда виновата в этом дне. Вот моя мама. Над нашими головами мерцают лампы дневного света. Мы все еще одно целое, и кислота ее мыслей проникает до самых моих косточек, еще таких хрупких. Она никогда не заподозрит, что я буду помнить все: мерзкие бежевые стены коридора, эхо каждого стеклянного треска лампы. Сыплется штукатурка, на дверях висят написанные от руки графики дежурств. Мы здесь уже несколько часов. Мы одни.
Последние часы, когда я принадлежу маме.
Где папа?
Она не знает.
Я хочу его дождаться.
Ребенок родится переношенным, предупредили ее.
Черт, как же холодно. Ее голое тело дрожит.
Где все?
Я рождаюсь в мир, где никого и ничего нет. Ее живот скрывает дверь палаты, она ничего не видит. Лампа стеклянно отсчитывает: ззз, ззз, ззз…
Я раздираю ее изнутри. Она ругает меня.
Хочу ли я вообще приходить в этот мир? В моем тельце бьется колебание, с которым я была зачата. Мамина усталость ползет по позвоночнику и сосудам, достигает плаценты. Вместе со всеми витаминами и антителами в моем организме копится смутное ощущение, что произошла какая-то ошибка.
Ну давай, выходи уже, умоляет она.
Желтоватая простыня на койке пропитывается кровью. Ей ужасно больно. Мне больно.
Нам ужасно больно.
Мама слышит шаги и поднимает голову, мокрая от пота прядь волос выбивается из-за ее правого уха. К нам подходит мужчина в белом халате. Она пытается прикрыться руками, согнуть ноги. Он останавливается рядом с нами. Смотрит.
— Ты что здесь делаешь? — спрашивает нас он.
Мама стонет. Он выглядывает в коридор, заглядывает в родильный зал, зажигает и гасит свет. Возвращается, лезет в карман, достает смятую бумажку.
Аккуратно кладет десять левов на ее перезрелый пупок. Усмехается.
— Сходи-ка в ларек, купи воды, врачи скоро придут. Давай.
И исчезает.
Я слышу ее острое дыхание, ту же песню стекла, слышу, как на линолеум капает кровь. Бумажка падает в лужу.
Никто не знает, где мы. Она никому не звонила. Мой папа не приходил домой несколько дней. Она боится, что он снова взялся за старое…
Если он действительно нас любит, он это бросит. Ради ребенка.
А если нет, то она хотя бы больше не будет одна. Я спасу ее от одиночества.
Две нежные руки накрывают простыней влажное, готовое лопнуть тело.
— Я умерла? — спрашивает она.
— Тихо, тихо.
К нам в легкие проникает резкий запах отбеливателя. Санитарка бежит в кабинет, где, должно быть, нажимает кнопку, чтобы вызвать старшую. Мама говорит, что в большинстве больниц эти кнопки не работают.
Откуда вы знаете, спрашивает та.
Я сама врач, отвечает мама.
Пытается сглотнуть слюну, но слюны нет. Она знает, что обезвожена.
Я только хочу увидеть, что у тебя по десять пальцев на руках и ногах, говорит она. Она не боится смерти. Это скорее облегчение. Она не знает только, кто будет растить ребенка.
Однажды главный врач сказал ей: меня воротит от скулящих баб. Чтобы отвлечься от боли, она думает о другом. Спускается в тени терминов и определений, все глубже и глубже, в чащу воспоминаний. Зажмуривает глаза, на внутренней стороне век друг за другом появляются слова, написанные красными чернилами. Она всегда сдавала все экзамены на отлично — на шесть.
Отлично, отлично, молодец…
Стаи шестерок летят у нее перед глазами. Их так много… и все беременные, с большими животами. 6.
6,
6,
6.
Животы раскрываются, и из них выскакивают шестерки поменьше.
…Она сосчитает до шести, и все закончится.
Раз.
Где же он?
Два.
Где он?
Три.
Где-то звонок.
Четыре.
Пять…
Слышны голоса.
Гиповолемический шок. Резкое снижение объема циркулирующей крови.
Шок — это ишемия. Как там было сказано? Если не начать лечение, пациент проходит несколько фаз…
Предшоковая фаза.
Они знакомятся на вечеринке в девяносто втором. Музыка, дрянной алкоголь и сигареты — пища бедняков. Он высокий, спортсмен, ходит в горы, у него продолговатый шрам слева на подбородке, чуть темнее кожи. Ожог от сигареты, точно у солдата. Его движения выверены, как у кота, готового напасть. Она его любит, так она думает. Не может дышать, когда его нет рядом. Иногда он исчезает, не звонит днями, и тогда она не знает, куда себя деть. Потом он возвращается, и все хорошо. А она боится спросить, где он был.
Вторая фаза шока, компенсаторная.
Рядом с ним она чувствует себя неуклюжей. Как маленький ребенок, который хочет, чтобы его похвалили, но не может ничего сказать. Его мать и отец объездили весь мир. Они показывают сувениры — драгоценные камушки из Бразилии и пустые флакончики от духов «Шанель № 5».
А они с братом никогда не были на море. Руки ее матери такие грубые… Она не помнит, чтобы та хоть раз пользовалась духами. Ее охватывает жуткая злость на саму себя… Она сотрет прошлое. Она будет другой.
Далее идет декомпенсаторная, третья, фаза.
Она бесится из-за мелочей. Откуда у нее это? Когда ест, то никогда не садится за стол, ест стоя и повсюду крошит. Не умеет пользоваться стиральной машиной. Ни разу не помог с уборкой.
Ее мать спрашивает по телефону, почему они не купят новую мебель, молодая же семья, как можно жить в таком убожестве. Его мать постоянно делает ей замечания, что она не красит ногти, не делает укладку, ноги у нее толстые; не следит за собой, чтобы нравиться мужу, а для мужчины это самое важное.
Она думает, что он никогда не хотел быть врачом. У него нет усидчивости, нет упорства. Он похож на муху, которая застряла в паутине жизни. Она смотрит, как он хаотично бьется о трудности, тратит силы на повторение одних и тех же ошибок. Винная муха, которая тонет в разноцветных ядах — янтарном, рубиновом, иногда со льдом.
Лили, Лили, а где Димитр?
Ты что, опять отпустила его по кабакам?
Терминальная фаза.
Тсс, тихо,
не говори так,
ты не в себе,
не в себе,
не в себе…
Я не хочу детей, говорит он и касается ее раздутого живота. Я не могу быть хорошим отцом.
Он хнычет.
Рассказывает о своем прадеде, партийном секретаре, и о двух шестнадцатилетних парнях, с которыми он жил. О прабабке, которая спала в соседней комнате.
Говорит об армии.
Их было трое,
он плачет,
тринадцать месяцев на службе, без женщин, без ничего, взаперти, на южной границе, на самой страшной границе, ни одной живой души, мышь не проскочит без пропуска. Их было трое, они смеялись, смеялись, смеялись…
Было так больно.
Мой прадед повесился здесь, на этой самой кухне. Прабабка не плакала.
Своди его на иглоукалывание, говорит свекровь, нервы полечить.
Ему нужно медикаментозное лечение, отвечает мама. Он же алкоголик.
Да какой он алкоголик, не говори ерунды, Лилия. Я же родила этого парня. И знаю его лучше, чем ты можешь себе представить. Ты не поймёшь, пока сама не станешь матерью.
Только прекращение порочного круга, повторения фаз может спасти пациента.
Предшоковая, компенсаторная, декомпенсаторная, терминальная. Он любит ее, она обещает себе стать лучше, он исчезает, он болен, и она не может ему помочь.
Предшоковая… он любит ее, она верит в него, может ему помочь,
компенсаторная, она найдет врачей получше, будет его поддерживать, ему просто нужно, чтобы его любили, чтобы кто-то его понимал, что будет, если она тоже его бросит, мало ли он страдал,
декомпенсаторная, где же он, почему он бросает их, если любит, зачем ему пить,
терминальная, он возвращается, блюет по всей квартире, мочится в раковину, моча воняет алкоголем, ребенок тянет живот своим весом, она просыпается по ночам, потому что ей приснилось, что ребенок умер. Его в постели нет.