12.12.1989, от отца

…Если что, звони, Мы хоть и бедные, но всегда рядом… Идем в ногу с изменениями…

…Старайся быть в стороне от горячих голов, а то время такое, что неизвестно, сколько это продлится и что с кем случится не сегодня завтра. Будь осторожна!..

14.12.1989

Привет всем домашним!

Я получила папино письмо в воскресенье и очень была рада. О моем политическом поведении не волнуйтесь. Медицина — такая наука, что, если решишь ее изучать, не будет времени для забастовок, демонстраций и всего, что сотрясает сейчас страну.

…

У меня все хорошо, мы с хозяйкой обсуждаем политику. На Новый год приеду!

Без даты

…Теперь кое-что плохое обо мне. После приказа нового руководства мне придется отчислиться из университета. Я тоже не верила, что в конце концов так может случиться, и мне очень тяжело, потому что все будут думать, что я глупая. У меня есть возможность сдать экзамены в зимнюю сессию. И потом останется только стажировка.

Я не думаю, что вы будете очень рады меня видеть, поэтому не смею вернуться домой. Ищу работу, чтобы не сидеть, как обычно, у вас на шее. Могу устроиться санитаркой или поварихой (я уже узнавала). В бюро не верят, что я захочу работать санитаркой, но мне все равно.

Честно говоря, мне неловко перед вами, что я отчисляюсь, а с другой стороны, мне все равно. Я учу английский, читаю газеты, мне противно, но, как только начну работать, станет лучше.

…

Мне не так много известно о маминой жизни. Может быть, если бы она рассказала, я бы не чувствовала вину за то, что не понимала, почему мы так живем. Возможно, мы не были бы незнакомками, скованными обязательством крови.

12.

— Да что ты помнишь о том времени?.. Ничего не помнишь.

— Да ладно! Мы жили хорошо. У меня нет плохих воспоминаний, я даже скучаю по тому времени. В чем-то было лучше, больше порядка и дисциплины… Помнишь, как нас строили?

Сильвия и Данчо на пятнадцать лет младше моей мамы, если не ошибаюсь. Значит, они родились в восьмидесятых.

В этом году сезон ураганов начинается раньше, чем обычно, в середине сентября. Скорость ветра достигает ста десяти километров в час, пляжи закрыты, на улицах почти нет машин. Ветер играет со светофорами, висящими на тонких кабелях над дорогой, на тротуарах и шоссе валяются дорожные знаки, повсюду летает мусор.

— Девяностые — это страшная бедность, так и росли. Ты, Янче, вряд ли помнишь, но мы были подростками. Даже задницу нечем было подтереть… У меня все яйца были черные от газетной краски, — Данчо машет рукой. — Смотрю на теперешних студентов, которые приезжают и начинают ныть: ой, какие условия, ой, как много народа в одном доме, ой, еще что-нибудь… Вы не знаете, что такое бедность.

Мы сидим за круглым столом на террасе, спрятавшись от ветра. Курим и потягиваем пиво. Ветер воет, трясет дома, хочет добраться до нас. Сильвия продолжает:

— Было очень круто, когда выяснилось, что можно поехать в Америку. Вы знаете, что такое бригада для нас? Работали ведь за так, повышали нормы, занимались чепухой, да еще и по принуждению, не пикни. А мы — в бригаде в Америке!

— Не знаю, называется ли это бригадой еще у кого-нибудь. Наверное, только мы, болгары, используем это слово.

— Вы представить себе не можете, каково это было — выехать из Болгарии. Когда мы в первый раз поехали, в две тысячи втором? — Сильвия кивает. — И не из Софии, а из провинции, из такой глухомани… Когда мы приехали сюда, то просто не могли в такое поверить. Теперь-то понятно, что эти дома не очень уж и большие и куплены в кредит, который выплачивают всю жизнь, и что ты становишься рабом вещей, на которые у тебя нет денег… Ну да ладно… Мы приехали, а тут — машины большие, бензин недорогой, еда дешевая, и ее с избытком, заходишь в супермаркет — глаза разбегаются… Даже не знаю, как назвать ее, что это такое… Я разжирел, как свинья. В первое лето, вернувшись домой, привез друзьям какие-то мелочи, шоколадки за пятьдесят центов, они смотрели на меня как на инопланетянина…

— И не только это, — перебивает его Сильвия, — а одежда! Косметика, кремы… все что душе угодно. Было сразу видно, что человек побывал за границей: по возвращении он даже вел себя иначе. Нас в Карнобате называли американцами, все нам завидовали…

— Меня еще в первый раз просветили, как поднять деньжат, — говорит Эмиль. — Я стал покупать телефоны, плееры — тогда как раз вышел первый айпод, здесь по нему все с ума сходили, а в Болгарии еще никто о них не слышал… Я и взял, наверное, штук десять или пятнадцать, почти все деньги с лета потратил, потом вернулся в Болгарию и продал их вдвое и втрое дороже.

Гроза то усиливается, то стихает. Я смотрю, как дождь бьет по фасадам домов через дорогу.

— А помнишь Савву, пацана то ли из Перника, то ли из Плевена, то ли из Пазарджика, я уже забыл…

— Из Пазарджика, — говорит Данчо, — конченый псих!

— Ой, да, Савва… У него была цель заработать как можно больше, поставить рекорд… Он все лето прожил на сосисках по пятьдесят центов и лапше из пакетов. Честное слово, я не шучу. Не забуду, как на одной вечеринке все обжимаются, танцуют, а он ест и ест. Но он так пахал, что ничего не прибавил, даже похудел, и вернулся домой с тридцатью тысячами за каких-то три месяца работы!

— Легенда.

— Почему я никак не вспомню этого парня?

— А Мию помнишь?

— О, ее помню! — перекрикивает грозу Сильвия. — Это же та девчонка, что работала в четырех местах?

— Она самая. — Эмиль открывает новое пиво. — Она еще училась в Американском университете в Благоевграде и зарабатывала здесь на учебу. Барменшей была.

— А на кого она училась?

— Даже не знаю, Данчо. Экономика, политика, что-то вроде такой ерунды.

— Это была не девка, а ма-ши-на, — восхищенно говорит Данчо. — Она работала в трех или четырех местах официанткой, получала чаевыми долларов четыреста, если не больше, каждый день и пахала по восемнадцать часов, всё на ногах. Кажется, отдыхала один день в неделю, как-то так.

— Все оплатила и выпустилась.

— И что? — фыркает Данчо. — Там же и осталась работать. Месяц назад мы ездили в Оушен-Сити и встретили там ее. Девятый год, по ее словам. И все у нее отлично. Разносит выпивку стариканам, а им только дай попялиться на ее сиськи.

— А я так и не окончила университет, — говорит Сильвия. — По-английски никогда не смогу говорить так хорошо, чтобы работать по специальности. Даже после стольких лет. Я ведь училась на бухгалтера. — Она качает головой и смотрит в пустоту. — Однажды побывав в Америке, начинаешь все считать в долларах и часах, понимаешь?

— Слушай, Данчо, а ты уже сколько лет не был в Болгарии?..

— С седьмого года… восемь-девять лет. — Данчо сминает сигарету в пепельнице.

Я жду, что он еще что-то скажет, но он молчит.

— Когда я езжу, захожу к его родителям, показываю им фотографии, мы разговариваем… — говорит Сильвия. — Конечно, они скучают. Но все понимают, что так лучше. Наши одноклассники, которые остались, целыми днями сидят в забегаловках, а по вечерам играют в карты во дворе. Большинство безработные. И все еще живут с родителями.

На мгновение она останавливается, как будто сомневается, продолжать или нет:

— Им достаточно, что мы высылаем деньги. Иначе как? У них пенсия двести левов. Сто долларов.

— Народ здесь не от хорошей жизни остается, — говорит Эмиль. — Чужое место, чужие люди… Вот смотри, Нелли сейчас собирает деньги, чтобы выйти замуж. Как ты на такое отреагируешь? Сперва, конечно, подумаешь: ну и дура… На днях так один и сказал. А на самом деле в прошлом году ее отец, — Эмиль понижает голос, — он… повесился на баскетбольном щите на школьном стадионе. У матери пенсия по инвалидности. Что ей остается делать? — Он зажигает новую сигарету. — И к тому же разве мы воруем? Разве не пашем как проклятые? Как эти дешевые курорты проживут без нас? Вот скажи. Этим жирдяям лишь бы повеселиться. Что, их винить за это, жизнь у них не менее дерьмовая. И как бы они тут прибавляли жира, если бы не мы?

— Да, но ведь и здесь есть бедные, посмотри на черных, да и на белых, на этих наркоманов…

— Мне по хрену, Данчо. Здесь можно выбирать, быть ли тебе бедным. Вся такая мутотень — не мое дело, и если ты откроешь свой рот и попытаешься спорить — пошел к черту.

— А всё потому, что людей не научили как следует. Учат тут по-другому, вот и…

— Чему не научили или чему научили? Ерунда это. Люди везде одни и те же, разница лишь в том, что в Болгарии чем ты тупее, тем дальше продвинешься, потому что дурак безобиден и всем приятнее выглядеть умнее его, не казаться идиотами. Вот почему нам так нравится, когда управляют тупицы. Дурак благодарен за кормушку, а ты можешь отвернуться и посмеяться над ним, обругать за глаза и почувствовать себя немного лучше.

— Ребята, хватит, это все какой-то негатив… — начинает Сильвия.

Данчо перебивает:

— Вот опять, я же говорил про короткую спичку… Разве мы виноваты, что с нами все это происходит? Тупость порождает тупость.

— По-моему, в наше время все не было таким уж тупым. Плохого, конечно, хватало, но и порядок существовал, у людей была дисциплина, жизнь шла по-другому. — Сильвия потерпела поражение и, похоже, решила, что если она не может остановить разговор, то может в нем поучаствовать.

Эмиль распаляется еще сильнее:

— Сколько раз я тебе говорил, этот порядок и эта дисциплина — чушь собачья. Как же произошло, что еще вчера повсюду порядок и дисциплина, а потом вдруг название страны поменяли и порядка не осталось? Чушь. Знаешь, что было? Вранье. И надувательство. Но из-за того, что сверху знатно давали по башке, вранье и надувательство прятали. Единственное различие между тем, что было раньше, и тем, что сейчас, — неявное стало явным. Вот и все. Остальное — чушь собачья.

Эмиль останавливается, чтобы отдышаться. Спор его утомляет, но взгляд показывает готовность к следующему противнику. Он снова берет сигареты Данчо.

— Принеси еще пива, — бросает Данчо Сильвии. Та встает, отодвигает дверь террасы и исчезает в сумерках дома. — Может, ты и прав, а может, и нет.

— Конечно, я прав, — продолжает Эмиль. — Между американцем и болгарином есть только одно различие. Знаешь какое? Сказать?

Данчо кивает и машет рукой, дым от его сигареты извивается серыми дугами.

— Разница в том, что болгарин против всего мира, потому что, как ты говоришь, он вытягивал короткую спичку, а затем смирялся со всем дерьмом и ждал, пока оно пройдет само по себе. И так снова и снова… Пока не накопилось дерьма и болгарин не увяз в нем по уши… А здесь люди вытягивают короткую спичку, смотрят, что у других, и заявляют, что будут жить как они. Вот в этом и разница. Болгарин смотрит на соседа и думает: «Мир дерьмо и полон мудаков, какой смысл мне быть нормальным», а американец говорит: «Вон тот мужик мудак, значит, мне надо быть нормальным за двоих». И пока мы себя жалеем, мир движется вперед. Даже если это шаг вперед, два назад…

— Что за бред, — произносит Данчо.

Внезапно ветер меняет направление, и дождь хлещет нам в лицо. Пачка сигарет промокает за пару секунд, пепельница наполняется водой, окурки в ней всплывают, как бело-рыжие лодочки. Повсюду мелькают мокрые руки, они хватают бутылки, зажигалки, тарелки, куртки и телефоны. За спиной я слышу скольжение двери. Иду наугад, воды так много, будто шлепаю в небольшом бассейне. Дождь окутывает меня плотной завесой.

Наконец вхожу в дом. Загорается свет — без него среди бела дня ничего не видно. Все смеются и ругаются, мокрая дорожка ведет к кухонному столу, где мы оставляем свои промокшие вещи. Я ощупываю карманы шорт — не промок ли мой телефон. Экран загорается, у меня три непрочитанных сообщения от мамы. Говорю Сильвии, что полотенце мне не требуется, я не так уж и промокла. В это время слова сползают с экрана, стекают по моим рукам и впитываются в кожу. Я холодею.

5:20 Ты где?

5:53 Напиши мне.

5:59 Бабушка заболела.

Лили и Ева

— Поглядим, что это за приятель из Софии… — старик выделяет последнее слово, — и что он скажет о нашей провинции, а, Евка? — смеется он.

Ева оставляет горячий тыквенный пирог возле кастрюли с вареной курицей, рядом с которой в большом лотке остужается свинина с капустой, а в белое полотенце с желтоватыми пятнами завернут хлеб. Они также позволили себе сладости: пирожные-персики и безе — Игнат купил последние в магазине. Они лежат на двух тарелках, стеснившихся в углу, у самой стены. Сколько уже дети не ели как следует; каково это — быть студентом и жить в общежитии в такое время. Еще она думает: кого же приведет Лили, кто этот «друг», о котором она говорила по телефону. Из комнаты слышен звон ножей и вилок: Игнат сам вызвался накрыть на стол. Она берет стаканы и идет помогать.

— Еще вино надо выбрать, — замечает она, и он возвращается на кухню. В повседневных жестах видны тридцать лет брака. Он ходит в магазин и на рынок, она готовит. Он работает на участке, она работает по дому. Он смотрит телевизор, она читает. Он делает мелкий ремонт, она убирает. С годами старые ошибки жалят не так остро, только иногда напоминают о себе, как старая рана перед грозой. Или во сне, но, подобно сну, это чувство скоро забывается и теряется в тумане времени.

Когда она возвращается на кухню, он роется в самом высоком шкафу, где стоят пластиковые и стеклянные бутылки с домашним алкоголем. Они суетливо переставляют бутылки, думая, какую достать. Вдруг сломанный дверной звонок издает три чахлые трели, и из коридора доносится приглушенный смех.

— Ой, уже пришли! — подскакивает Ева. Она поправляет волосы и идет к двери; потом вспоминает, что она все еще в фартуке, и делает шаг назад.